Поиск

Приключения Гекльберри Финна Глава XXVI. Я краду добычу короля

Ну вот, когда все разошлись, король спросил у Мэри Джейн, найдутся ли в доме свободные комнаты, а она ответила, что одна такая имеется и в ней может расположиться дядя Уильям, а свою комнату, которая немного побольше, она отдаст дяде Гарвею, сама же переберется к сестрам, поставит там для себя раскладную кровать; а еще наверху, в мансарде, имеется комнатка с соломенным тюфяком. Король сказал, что комнатка сгодится для его камельдинера – для меня, то есть.

Мэри Джейн повела нас наверх, показала комнаты, простые, но приятные. И сказала, что, если ее платья и прочие вещи буду мешать дяде Гарвею, она может их вынести, однако король ответил, что не стоит. Платья висели вдоль стены, укрытые спадавшей до пола ситцевой занавеской. В одному углу комнаты стоял старый, обтянутый ворсистой тканью сундук, в другом гитарный футляр, а еще там было много всяких безделушек и вещиц, которые девушки любят в свои комнаты стаскивать. Король сказал, что все это создает уют и убирать ничего не нужно. Герцогу комната досталась поменьше, но тоже довольно просторная, да и моя оказалась примерно такой же.

Вечером к ужину пришло много гостей, мужчин и женщин, я стоял за стульями короля и герцога, прислуживал, а за гостями негры ухаживали. Мэри Джейн сидела во главе стола, рядом со Сьюзен, и все извинялась за то, что и печенья у нее получились сухие, и соленья никуда не годятся, и жареные цыплята жесткие и из рук вон плохие – в общем, повторяла обычную дребедень, какую женщины говорят, когда им лишний раз комплимент получить охота; ну а гости-то видели, что еда на столе лучше некуда, и расхваливали ее, повторяя: «Как это вам удалось печеньица так подрумянить?», и «Боже, откуда у вас такие изумительные огурчики?», и прочую лицемерную чушь – сами знаете, как оно за столом бывает.

Когда все закончилось, мы с Заячьей Губой поужинали на кухне остатками еды, а сестры ее тем временем помогали неграм прибираться в столовой. Заячья Губа принялась расспрашивать меня насчет Англии, и пару раз я едва-едва не попался на вранье. Она говорит, например:

– Ты короля когда-нибудь видел?

– Которого? Вильгельма Четвертого? Ну еще бы, он же в нашу церковь молиться ходит.

Я знал, что он уж не один год как помер, но говорить об этом не стал. А она, услышав что король ходит в нашу церковь, спрашивает:

– И часто?

– Да все время. Его скамейка как раз напротив нашей стоит, по другую сторону от кафедры.

– А я думала, он в Лондоне живет.

– Так и есть. Где ж ему еще жить?

– Но вы же, по-моему, в Шеффилде живете?

Я понял, что заврался. Пришлось притвориться, будто я подавился куриной костью, покашлять да подумать, как мне вывернуться. Ну и говорю:

– В нашу церковь он заглядывает, когда в Шеффилде живет. В летнее, то есть, время, когда он приезжает морские ванны принимать.

– Постой, как же так, ведь Шеффилд не у моря стоит.

– А кто сказал, что у моря?

– Ты и сказал.

– Я этого не говорил.

– Говорил!

– Да нет.

– Как это нет?

– Ничего я такого не говорил.

– А что ж ты тогда сказал?

– Сказал, что он приезжает морские ванны принимать – вот что.

– Как же он принимает морские ванны, если там моря нет.

– Слушай, – говорю, – ты когда-нибудь видела такую воду, «Конгресс» называется?

– Видела.

– И что, тебе ради этого в Конгресс тащиться пришлось?

– Нет, конечно.

– Ну так и Вильгельму Четвертому не приходится ехать к морю, чтобы морские ванны принимать.

– Откуда ж он тогда морскую воду берет?

– Оттуда, откуда люди берут воду «Конгресс» – из бочки. Он любит, чтобы вода погорячей была, а у него в шеффилдском доме печек полно. Не кипятить же столько воды прямо в море. Там и приспособлений таких нет.

– А, ну тогда понятно. Так бы сразу и сказал, сберег бы время.

Ну, думаю, выкрутился – и обрадовался, и успокоился. А она тут же спрашивает:

– Значит, ты тоже в церковь ходишь?

– Да, постоянно.

– А где ты там сидишь?

– На нашей скамье, где же еще?

– На чьей ?

– Что значит «на чьей» – на нашей , на скамье твоего дяди Гарвея.

– На его? А ему-то скамья зачем?

– Чтобы сидеть. Зачем, по-твоему , нужна скамья?

– Я думала, он на кафедре стоит.

А, черт! Я и забыл, что он священник. И, поняв, что снова попал впросак, разыграл еще одну сценку с куриной костью, стараясь что-нибудь придумать. И говорю:

– Господи, ты что думаешь, в тамошней церкви всего один священник проповеди читает?

– Да зачем же их больше-то держать?

– Здрасьте! – а королю кто проповедовать будет? Нет, я такой девчонки, как ты, отродясь не встречал. Да в той церкви священников – не меньше семнадцати.

– Семнадцати! Бог ты мой! Я бы все их проповеди нипочем не высидела, хоть пообещай мне за это царствие небесное. Их, небось, на неделю хватает, никак не меньше.

– Глупости, они же не все в один день проповедуют, а по очереди – сегодня один, завтра другой.

– Ладно, а что же тогда остальные делают?

– Да ничего особенного. Сидят себе в церкви или прихожан с тарелкой для подношений обходят – то да се. Но по большей части бездельничают.

– Тогда зачем их столько набрали?

– А для шику . Неужели непонятно?

– Чушь какая, слышать об этом больше не хочу. А скажи, как в Англии слугам живется? С ними там лучше обходятся, чем мы с нашими неграми?

– Ну уж нет ! Там слугу и за человека-то не считают. И обходятся с ним хуже, чем с собакой.

– А выходные у них бывают, как у наших? На Рождество, на Четвертое июля и на Новый год целая неделя?

– Нет, вы только послушайте! Сразу видно, что ты в Англии не была. Я тебе так скажу, Зая… Джоанна, у тамошних слуг вообще ни одного выходного во всем году не бывает, они ни в цирк не ходят, ни в театр, ни в негритянские балаганы, никуда.

– А в церковь?

– И в церковь тоже.

– Но ведь ты-то в церковь ходишь.

Ну вот, опять опростоволосился. Забыл, что я слуга старика. Впрочем, я тут же придумал объяснение – камельдинер, дескать, это не то, что обычный слуга, и в церковь ходить он просто обязан , хошь не хошь, и сидеть в ней со всей семьей – такой в Англии закон. Не очень-то ловко у меня получилось, я как закончил, сразу понял – совсем я ее не убедил. Она говорит:

– Дай честное индейское, что не врешь.

– Честное индейское, – говорю.

– Ни капельки?

– Ни капельки. Ни вот столечко, – говорю я.

– Положи руку на эту книгу и скажи еще раз.

Ну, я вижу – это всего-навсего словарь; положил на него руку, поклялся. Она, вроде бы, успокоилась и говорит:

– Ладно, кое в чем ты, может, и не соврал, но всему остальному, ты уж меня прости, я поверить не могу.

– Чему это ты не можешь поверить, Джо? – спрашивает Мэри Джейн – она как раз в этот миг вошла в кухню, а за ней и Сьюзен. – Разве можно так разговаривать с мальчиком, оказавшимся в чужой стране, вдали от своих. Это нехорошо и некрасиво.

– Вот всегда ты так, Ми, – бросаешься на помощь тому, кого и обидеть еще не успели. По-моему, он мне наврал, ну я и сказала, что меня ему провести не удастся – и ничего больше. Уж такую-то мелочь он как-нибудь переживет, верно?

– Мне все равно, мелочь это или не мелочь. Он наш гость, он здесь среди чужих, и разговаривать с ним так нехорошо. Будь ты на его месте, тебя бы такие слова пристыдили, ну и не говори людям то, от чего им стыдно становится.

– Но, Ми, он же сказал…

– Мне не важно, что он сказал , дело вовсе не в этом. Дело в том, что ты должна быть с ним доброй и не напоминать ему о том, что он не у себя дома, а среди чужих людей.

А я говорю себе: и вот у этой девушки наш старый ящер деньги спер, а ты и пальцем о палец не ударил, чтобы ему помешать!

И тут в разговор вступила Сьюзен и – вы не поверите – такую Заячьей Губе выволочку устроила, что даже у меня волос дыбом встал!

Я думаю – вот и еще одна девушка, которую я ограбить помог!

А следом за нее опять Мэри Джейн принялась – она, вообще-то, девушка была тихая, ласковая, но тут разошлась не на шутку и, когда закончила отчитывать Заячью Губу, от той, почитай, и мокрого места не осталось. Она только стонала, моля о пощаде.

– Ну ладно, – говорят ей сестры, – попроси у мальчика прощенья и забудем об этом.

И Заячья Губа попросила у меня прощенья, да так красиво и кротко, что я бы век ее слушал, – я бы ей и еще одну гору вранья наворотил, лишь бы снова услышать, как она потом извиняется.

И опять говорю себе: а ведь ты и ее помог обобрать. Тут девушки захлопотали вокруг меня, стараясь, чтобы я чувствовал себя как дома, среди друзей. А я почувствовал себя мерзавцем, подонком и гадом – и решил: вот кровь из носу, а я им эти деньги верну.

Ну и ушел оттуда, сказал, что спать лягу, а про себя подумал – рано или поздно. Поднялся в мою комнатку и стал прикидывать, как мне это дело обделать. Говорю себе: может, сбегать тайком к доктору, рассказать ему о наших проходимцах? Нет, не годится. Он же непременно на меня сошлется, и тогда король с герцогом устроят мне развеселую жизнь. Ладно, а если открыться Мэри Джейн? И это не пойдет. Они по лицу ее все мигом поймут, схапают денежки и удерут, только их и видели. А если она позовет кого-то на помощь, так пока эти люди разберутся, кто прав, кто виноват, успеют половину собак на меня повесить. Нет, выход у меня только один. Надо стибрить деньги, но так, чтобы на меня никто не подумал. Добра моим жуликам тут привалило немало, они не уедут, пока не оберут девушек, да и весь городок, до нитки, так что время у меня есть. Улучу момент, украду деньги, припрячу, а потом, спустившись по реке, напишу Мэри Джейн письмо про то, где они лежат. Хотя нет, думаю, украсть их лучше всего сегодня, потому что доктор, может, еще и не отступился от своего, только вид такой сделал, – а ну как ему все же удастся вытурить отсюда короля с герцогом?

Ну хорошо, думаю, пойду, обыщу их комнаты. В верхнем коридоре было темно, однако комнату герцога я отыскал и стал обшаривать ее на ощупь, но тут сообразил, что король никому такие деньги не доверил бы, он их наверняка у себя припрятал, и потому перешел в его комнату и по ней шарить начал. И вскоре понял, что без свечи мне никак не управиться, а зажигать-то ее нельзя. Ну и надумал поступить иначе, спрятаться здесь и подслушать их разговор. Вдруг слышу, шаги приближаются, и решаю залезть под кровать, да только поди, найди ее в такой темнотище, и тут попадается мне под руку занавеска, которая платья Мэри Джейн прикрывала, и я – скок за нее, зарылся в платья и замер.

Вошли они, дверь затворили, и герцог первым делом наклонился и под кровать заглянул. Уж так я обрадовался, что не нашел ее в темноте. Хотя, оно конечно, если хочешь кого подслушать, так под кроватью тебе самое место и есть. Ну вот, уселись они, и король говорит:

– Так в чем дело? Только давайте покороче, нам лучше скорбеть внизу со всеми прочими, а то они, глядишь, начнут там наши кости перемывать.

– Понимаете, какая штука, Капет, что-то мне не по себе, тревожно как-то. Доктор этот из головы не идет. Вот я и хочу понять, что вы задумали. У меня-то есть одна мысль и, полагаю, правильная.

– Это какая же, герцог?

– А такая, что лучше бы нам часиков около трех ночи смыться отсюда без всякого шума и уйти вниз по реке с тем, что у нас уже имеется. Тем более, что деньги эти мы получили без всякого труда – нам же их отдали , они, можно сказать, сами на наши головы свалились, их даже красть не пришлось. Вот и давайте ноги делать, да поскорее.

Ну, думаю, беда. Час-другой назад все было бы маленько иначе, а тут я до того расстроился, что прямо сердце упало. Однако король говорит:

– Как это? Не распродав все остальное? Сбежать, точно парочка слабоумных, бросив собственность ценой в восемь-девять тысяч долларов, которая только и ждет, чтобы мы ее заграбастали. И какая собственность – у нас ее с руками оторвут.

Герцог забурчал, что хватит с них и мешка с золотом, что он не желает брать еще один грех на душу, лишать сирот всего , что у них есть.

А король отвечает:

– Да о чем вы говорите! Ничего мы их, кроме этих денег, не лишим. Пострадают лишь те, кто купит их собственность, потому как, едва выяснится, что нам она не принадлежала, а это произойдет, едва мы удерем, продажу объявят незаконной и все вернется к девчонкам. Дом эти ваши сиротки уже получили, ну и довольно с них, девушки они молодые, шустрые, как-нибудь найдут, чем заработать на кусок хлеба. Им мы ничем не навредим. Сами подумайте, у них же добра останется на тысячи и тысячи долларов. Господи помилуй, да на что им жаловаться-то будет?

В общем, разбил он герцога по всем статьям, и тот сдался и сказал, будь по вашему, но он все равно считает, что задерживаться здесь – грандиозная глупость, тем более, что доктор их в покое не оставит. А король отвечает:

– Да пошел он, ваш доктор! Какое нам до него дело? Все дураки этого городка горой за нас стоят, так? А дураки везде большинство составляют.

Ну, собрались они вниз спуститься. Но герцог говорит:

– Надо бы нам деньги получше спрятать.

Я обрадовался. Потому как начал уж думать, что ничего для меня полезного я от них не услышу. Король спрашивает:

– Это еще зачем?

– Затем, что Мэри Джейн, того и гляди, траур напялит, так что вы и ахнуть не успеете, как она велит негритянке, которая тут в комнатах прибирается, уложить все ее тряпье в какой-нибудь сундук и убрать подальше – и что, думаете, негритянка, увидев деньги, не сопрет их?

– Вот теперь, герцог, голова у вас опять варить начала, – говорит король и лезет под занавеску футах в двух-трех от меня. Я так и влип в стену, закостенел, хоть меня малость и трясло; стою, гадаю, что они скажут, застукав меня здесь, и стараюсь придумать, как мне тогда выкрутиться. Однако не успел я еще и половинку мысли додумать, а король уже вытащил мешок, так меня и не заметив. Засунули они его в прореху соломенного матраца, который под периной лежал, затолкали в солому на фут-другой и решили, что так оно будет хорошо и надежно, – негритянка же только перину и перетряхивает, а за матрац берется всего раза два в год, значит и деньги в нем целы останутся.

Ну, я на этот счет держался другого мнения. Они еще и до середины лестницы не дошли, как я вытащил мешок, а после взлетел в мою комнатку и спрятал его там, чтобы перепрятать, когда возможность такая представится. И решил, что сделать это лучше где-нибудь вне дома, потому что, хватившись мешка, они весь дом перероют, это я точно знал. Ну а потом лег, не раздеваясь, – заснуть-то я все равно не смог бы, даже если бы захотел, до того мне не терпелось покончить с этим делом. В конце концов, я услышал, как король с герцогом поднимаются по лестнице, скатился с моего тюфяка и высунул голову на мансардную лесенку, чтобы посмотреть, не случится ли чего. Ничего не случилось.

Дождался я времени, когда ночные звуки уже стихают, а утренних еще не слыхать, и тихонько соскользнул по лестнице.