Поиск

Глава 8 Марилла привозит близнецов — Аня из Авонлеи — Люси Монтгомери

Миссис Рейчел Линд сидела у окна своей кухни и вязала на спицах очередное одеяло, точно так же, как она делала это в тот тихий вечер за несколько лет до этого, когда Мэтью Касберт спускался в своем кабриолете с холма вместе с той, кого миссис Линд после первой их встречи назвала "сиротой, вывезенной неизвестно откуда". Но то было весной, теперь же стояла поздняя осень, и деревья уже стряхнули последние листья, а поля лежали сухие и побуревшие. Солнце, окрасившее закатное небо в золото и пурпур, медленно опускалось за тянувшиеся к западу от Авонлеи темные леса, когда на холме показался кабриолет, спокойно влекомый низкорослой гнедой лошадкой. Миссис Рейчел внимательно вгляделась в него.

— Марилла едет домой с похорон, — сказала она мужу, который лежал в кухне на диванчике. В последнее время Томас Линд гораздо чаще, чем прежде, ложился отдохнуть, однако миссис Линд, которая была так бдительна в отношении всего, происходившего за пределами ее дома, этого почему-то не замечала. — Она везет с собой близнецов… Да, вот Дэви перегнулся через щиток кабриолета, чтобы схватить пони за хвост… Марилла тянет Дэви назад за курточку… Дора сидит так смирно, лучше и желать нельзя. У нее всегда такой вид, будто ее только что накрахмалили и выгладили. Ну, в эту зиму у бедной Мариллы будет полно хлопот, это точно. Но не думаю, что она могла поступить иначе в подобных обстоятельствах… И потом, у нее есть Аня, которая ей поможет. Ане это дело пришлось очень по душе; умеет она обращаться с детьми, надо признать… Ах, Боже мой, кажется, только вчера бедный Мэтью привез саму Аню в свой дом, и всем в округе было смешно подумать, что Марилла будет воспитывать ребенка. А теперь она берет близнецов. Сколько ни живи на этом свете, жизнь всегда найдет чем удивить.

Откормленный пони не спеша проследовал через мост и свернул к Зеленым Мезонинам. Лицо у Мариллы было довольно мрачным. Десять миль отделяло Графтон от Авонлеи, а Дэви Кейс, казалось, был одержим страстью к вечному движению. Заставить его сидеть спокойно оказалось не в силах Мариллы, и всю дорогу она дрожала от страха, что он или вывалится сзади из кабриолета и сломает себе шею, или перекувырнется через щиток прямо под копыта пони. Наконец, совершенно отчаявшись, она пригрозила как следует выпороть его, когда привезет домой. Тогда Дэви вскарабкался ей на колени, не обращая внимания на вожжи, которые она держала в руках, закинул ей на шею свои пухлые ручки и стиснул ее в объятиях, словно медвежонок.

— Я не верю, что вы это сделаете, — сказал он, с большим чувством чмокая ее морщинистую щеку. — Вы не похожи на такую, которая станет пороть маленького мальчика только за то, что он не может сидеть смирно. Разве вам не было ужасно трудно сидеть смирно, когда вы были такая маленькая, как я?

— Нет, я всегда сидела смирно, когда мне велели, — сказала Марилла, стараясь говорить сурово, хотя ее сердце таяло от порывистых ласк Дэви.

— Ну, я думаю, это потому, что вы были девочкой, — ответил он, стиснув ее еще раз и уползая на свое место. — Ведь, наверное, вы были девочкой, хотя ужасно смешно об этом подумать. Вот Дора, она может сидеть смирно… но это не очень весело, я думаю. Мне кажется, быть девочкой очень скучно. Слушай, Дора, дай-ка я тебя развеселю!

Способ, который использовал Дэви, чтобы «развеселить» Дору, был очень прост: он схватил ее за волосы и дернул. Дора взвизгнула и расплакалась.

— И дня не прошло, как твоя бедная мать легла в могилу, а у тебя одно озорство на уме! Как ты так можешь? — вопрошала Марилла в отчаянии.

— Но она хотела умереть, — заверил Дэви. — Я знаю, она сама мне говорила. Она ужасно устала болеть. Мы с ней долго говорили вечером, перед тем как она умерла. Она сказала, что вы возьмете меня и Дору на зиму к себе и я должен постараться быть хорошим мальчиком. И я собираюсь быть хорошим, но разве нельзя быть хорошим бегая и прыгая, точно так же как когда сидишь смирно? И еще она сказала, что я должен быть добрым к Доре и защищать ее. Я и это собираюсь делать.

— Ты называешь это быть добрым к Доре — дергать ее за волосы?

— Зато я не позволю делать это никому другому, — сказал Дэви, стиснув кулачки и сдвинув брови. — Пусть только попробуют! Да я не очень сильно дернул… Она плачет просто потому, что девчонка. Я ужасно рад, что я мальчик, только жаль, что близнец, Вот Джимми Спротт, когда сестра спорит с ним, просто говорит ей: "Я тебя старше, и мне лучше знать!" И ей все ясно. А я не могу так сказать Доре, потому она и продолжает думать по-своему. Вы могли бы дать мне немножко поправить лошадкой, раз я мужчина.

Бедная Марилла вздохнула с облегчением, когда наконец въехала в свой двор, где в опускающихся сумерках осенний ветер танцевал с пожухлыми листьями. Аня, встретившая их у ворот, сняла близнецов с кабриолета. Дора довольно равнодушно позволила себя поцеловать, но Дэви ответил на Анино приветствие сердечными объятиями и радостно объявил:

— Я — мистер Дэви Кейс!

За ужином Дора держалась как маленькая дама, но манеры Дэви оставляли желать много лучшего.

— Но я такой голодный, что у меня нет времени есть опрятно, — заявил он в ответ на замечание Мариллы. — Дора и вполовину не такая голодная, как я. Вспомните, сколько я вертелся по дороге сюда. Этот пирог жутко вкусный, и слив в нем полно! У нас дома давным-давно не было пирогов, потому что мама болела, а миссис Спротт всегда говорила: "Хватит с меня и того, что я вам хлеб пеку". А миссис Уиггинс ни за что не положит слив в пирог — уж будьте уверены! Можно мне еще пирога?

Марилла отказала бы, но Аня щедрой рукой отрезала второй кусок. Впрочем, она напомнила Дэви, что следует сказать «спасибо». Но Дэви только усмехнулся в ответ, а покончив с куском, заявил:

— Дашь еще пирога — скажу "спасибо"

— Нет, ты получил вполне достаточно, — сказала Марилла тоном, который, как было хорошо известно Ане, но еще только предстояло узнать Дэви, свидетельствовал о том, что решение принято окончательное.

Дэви подмигнул Ане и, перегнувшись через стол, выхватил из руки у Доры ее кусок пирога, который бедняжка успела лишь попробовать, и, разинув рот на всю ширину, запихнул в него весь этот кусок целиком. У Доры задрожали губы, Марилла онемела от ужаса. Аня немедленно, с самой внушительной миной, какую она освоила за время работы в школе, воскликнула:

— Дэви, джентльмены так не поступают!

— Я знаю, — сказал Дэви, едва справившись с тем, что было во рту, — но я не джемплен.

— Но разве ты не хочешь им быть? — спросила возмущенная Аня.

— Конечно хочу. Но ведь все равно нельзя быть джемпленом, пока не вырастешь.

— О, разумеется, можно, — поспешила заверить Аня, сочтя, что представляется удобный случай своевременно заронить в детскую душу семена добра и истины. — Ты можешь стать джентльменом уже сейчас. А джентльмены никогда не выхватывают ничего у дам… и не забывают говорить «спасибо»… и не дергают никого за волосы.

— Не очень-то весело им живется. Скучища, это факт, — заявил Дэви откровенно. — Я лучше подожду, пока вырасту. А тогда уж и стану джемпленом.

Марилла, с видом покорности судьбе, отрезала еще один кусок пирога для Доры. Она чувствовала, что сейчас не в силах бороться с Дэви. Это был тяжкий день для нее — сначала похороны, а затем долгая дорога. В этот момент она смотрела в будущее с пессимизмом, достойным самой Элизы Эндрюс.

Близнецы, хотя оба светловолосые, были не слишком похожи друг на друга: у Доры были длинные гладкие локоны, всегда остававшиеся аккуратными и прилизанными, — вся круглая голова Дэви тонула в пушистых золотистых колечках; карие глаза Доры смотрели кротко и спокойно — глаза Дэви были лукавыми и подвижными, словно у проказника-эльфа; у Доры носик был прямой — у Дэви явно вздернутый; ротик Доры всегда был жеманно сложен — у Дэви он вечно расплывался, в улыбке; кроме того, на одной щеке у Дэви была ямочка, которая придавала ему, когда он смеялся, милый и забавный, «несимметричный» вид. Все черты его лица светились озорством и весельем.

— Лучше уложить их в постель, — сказала Марилла, найдя этот способ на время избавиться от детей самым простым. — Дора будет спать у меня, а Дэви ты, Аня, отведешь в западный мезонин. Ты ведь не боишься спать один, Дэви?

— Нет, но спать я пойду еще не скоро, — отвечал Дэви беззаботно.

— Пойдешь сейчас же. — Это было все, что произнесла Марилла, но что-то в ее тоне заставило подчиниться даже Дэви. Он торопливо и послушно засеменил через переднюю следом за Аней.

— Когда вырасту, самое первое, что я сделаю, это не лягу спать целую ночь, просто чтобы посмотреть, как это будет, — сообщил он ей доверительно.

В последующие годы Марилла никогда не могла вспомнить без содрогания эту первую неделю пребывания близнецов в Зеленых Мезонинах. Не то чтобы эта первая неделя была действительно хуже последующих, просто она казалась такой по причине своей новизны. Редко выдавалась минута, когда Дэви не придумывал или не осуществлял очередной проказы, но его первый знаменитый подвиг был совершен уже через два дня после прибытия в Авонлею — воскресным утром чудесного, такого туманного и теплого, словно все еще стоял сентябрь, дня.

Собирались в церковь. Аня должна была одеть Дэви, в то время как Марилла все свое внимание посвятила Доре.

Прежде всего Дэви энергично воспротивился попыткам вымыть ему лицо.

— Марилла уже мыла его вчера… а миссис Уиггинс отмыла меня всего кухонным мылом в день похорон. Вполне достаточно на одну неделю. Зачем быть таким ужасно чистым? Гораздо удобнее быть грязным.

— Пол Ирвинг моет лицо каждый день, хоть никто ему не приказывает, — заметила Аня вкрадчиво.

Дэви был обитателем Зеленых Мезонинов немногим более сорока восьми часов, но он уже боготворил Аню и ненавидел Пола Ирвинга, которого она постоянно и с жаром хвалила. Если Пол Ирвинг моет лицо каждый день, это решает дело. Он, Дэви Кейс, сделает это тоже, пусть даже и подвергнется при этом смертельной опасности. Руководствуясь подобными соображениями, он послушно перенес и прочие процедуры, связанные с его туалетом. Когда все было сделано, он оказался и в самом деле красивым мальчуганом. Аня ощущала почти материнскую гордость, когда вела его в церкви к старой скамье Касбертов. Сначала Дэви вел себя вполне прилично, занятый тем, что украдкой бросал взгляды на мальчиков, находившихся в поле зрения, пытаясь угадать, который же из них тот самый Пол Ирвинг. Первые два гимна и чтение Библии прошли не отмеченные никакими событиями. Затем мистер Аллан приступил к молитве. И здесь прихожан ожидало потрясение. Перед Дэви сидела Лоретта Уайт; голова ее была чуть наклонена вперед, а на спину ложились две длинные светлые косы, между которыми открывался взору кусочек соблазнительного пространства белой шейки в свободно лежащем кружевном воротничке. Лоретта была толстенькой, безмятежной на вид девочкой лет восьми и вела себя в церкви безупречно с самого первого дня, когда ее, шестимесячного младенца, принесла туда мать.

Дэви сунул руку в карман и извлек оттуда… гусеницу, огромную, мохнатую, отчаянно извивающуюся гусеницу. Марилла увидела это и схватила его за руку, но было поздно. Дэви засунул гусеницу за воротник Лоретты. Прямо посреди молитвы мистера Аллана церковь огласилась пронзительным воплем. Священник в ужасе остановился и широко раскрыл глаза. Головы прихожан поднялись. Лоретта Уайт подскакивала на скамье, бешено цепляясь сзади за свое платье.

— О… мама… мам… о… вынь ее… о… вынь… о… этот гадкий мальчишка сунул ее мне за шиворот… о… мам… она ползет вниз… о… о… о…

Миссис Уайт поднялась и с каменным лицом вывела рыдающую и извивающуюся Лоретту из церкви. Визг замер в отдалении, и мистер Аллан продолжил молитву. Но каждый в церкви чувствовал, что все богослужение испорчено. Впервые в жизни Марилла не слушала проповедь, а Аня сидела совершенно подавленная с пылающими от стыда щеками.

По возвращении домой Марилла отправила Дэви в постель и велела оставаться там до конца дня. Он был оставлен без обеда, и лишь на ужин Марилла позволила ему выпить чаю с хлебом и молоком. Аня отнесла ему наверх эту еду и, печальная, сидела рядом с ним, пока он ел с аппетитом и без всякого раскаяния в содеянном. Но грустные глаза Ани обеспокоили его.

— Пол Ирвинг, — сказал он задумчиво, — не засунул бы гусеницу за шиворот девчонке в церкви, да?

— Конечно, — сказала Аня печально.

— Ну, тогда мне жаль, что я это сделал, — признался Дэви, — но это была такая отличная большая гусеница. Я сцапал ее на ступенях церкви, когда мы входили. Жалко было б, если б она так зря пропала. А скажи, разве не смешно было, как эта девчонка вопила?

Во вторник, во второй половине дня, в Зеленых Мезонинах должна была состояться встреча дам — членов благотворительного общества. После занятий в школе Аня поспешила домой, зная, что Марилле потребуется ее помощь. Дора, чистенькая и опрятная, в жестко накрахмаленном белом платье с черным поясом, сидела в гостиной вместе с дамами-благотворительницами и вела себя как образцовый ребенок, спокойно отвечая на вопросы и сохраняя вежливое молчание, когда к ней не обращались. Дэви, блаженно грязный, делал песочные куличи возле скотного двора.

— Я ему разрешила, — сказала Марилла утомленно. — Я подумала, что так мы сможем избежать худшего озорства. За этим занятием он может только измазаться. Когда гости кончат пить чай, мы позовем его и дадим ему чаю. Дора может пить чай с нами, но я ни за что не решилась бы позволить Дэви сесть за стол одновременно с гостями.

Когда Аня вошла в гостиную, чтобы пригласить дам к столу, она обнаружила, что Доры там нет. Миссис Белл сказала, что несколько минут назад Дэви подошел к парадной двери и позвал сестру во двор. В результате срочного совещания с Мариллой в буфетной было принято решение, что дети будут пить чай вместе позднее.

Чаепитие шло своим чередом, когда неожиданно в столовую ворвалась некая вызывающая сострадание фигура. Марилла и Аня уставились на нее в ужасе, прочие дамы — в изумлении. Могла ли это быть Дора — это рыдающее и не поддающееся описанию, мокрое насквозь существо, с платья и волос которого струилась на новый ковер Мариллы грязная вода?

— Дора, что с тобой? — воскликнула Аня, бросив виноватый взгляд на миссис Белл, чья семья, как говорили, была единственной на свете, где никогда не имели места никакие досадные происшествия.

— Дэви заставил меня влезть на забор свиного загона, — заливалась слезами Дора. — Я не хотела, но он назвал меня трусихой. И я влезла, и упала в загон, и свиньи на меня набежали, и мое платье все стало грязное, и Дэви сказал, что, если я встану под насос у колодца, он отмоет мое платье дочиста, и я встала, и он поливал и поливал. Но платье не стало ничуточки чище, а мой хорошенький пояс и туфельки теперь совсем испорчены.

До самого конца чаепития Ане пришлось одной исполнять за столом обязанности хозяйки, так как Марилла ушла наверх переодеть Дору. Дэви был пойман и снова отправлен в постель без ужина.

В сумерки в его комнату зашла Аня. Ей хотелось серьезно поговорить с ним — метод, к которому она питала большое доверие и в целом неплохо себя зарекомендовавший. Она сказала ему, как огорчена его поведением.

— Теперь мне и самому неприятно, — признался Дэви, — но вся беда, что мне всегда бывает неприятно, когда я уже сделаю что-нибудь, а не до того. Дора не захотела помочь мне делать куличи: боялась запачкать платье… Я страшно разозлился. Наверное, Пол Ирвинг не стал бы заставлять свою сестру лезть на ограду свиного загона, если бы знал, что она может туда свалиться?

— Ему бы и в голову не пришло такое озорство. Пол — настоящий маленький джентльмен.

Дэви сильно сощурил глаза и, казалось, серьезно задумался об этом. Затем он вскарабкался на колени к Ане и обхватил ее руками за шею, спрятав свое пылающее лицо у нее на плече.

— Аня, ты любишь меня хоть чуточку, пусть я и не такой хороший, как Пол?

— Конечно люблю, — ответила Аня искренне. Почему-то невозможно было не любить Дэви. — Но я любила бы тебя еще больше, если бы ты не был таким непослушным.

— Я… я ведь еще кое-что сделал сегодня, — продолжил Дэви приглушенно. — Теперь я жалею об этом, но ужасно боюсь тебе сказать. Ты не будешь очень сердиться? Хорошо? Ты не скажешь Марилле? Нет?

— Не знаю, Дэви. Может быть, мне придется сказать ей. Но я могу обещать тебе, что не скажу, если ты обещаешь мне никогда больше этого не делать… что бы это ни было.

— Нет-нет, я больше не буду. Да и вряд ли мне удастся найти еще одну в этом году, ведь скоро зима. А эту я нашел на лестнице в погреб…

— Дэви, что ты сделал?

— Я положил Марилле в кровать жабу. Можешь пойти и вынуть, если хочешь. Но, послушай, Аня, может, смешнее оставить ее там?

— Дэви! — Аня вырвалась из его цепких объятий и бросилась в комнату Мариллы.

Постель была чуть смята. Аня с нервной торопливостью отбросила одеяла, и там в самом деле оказалась жаба, сонно выглядывавшая из-под подушки.

— Как я вынесу отсюда эту гадость? — простонала Аня, содрогаясь. Она вспомнила о совке для угля и тихонько спустилась за ним вниз, пока Марилла была в буфетной. Пришлось изрядно помучиться, прежде чем удалось снести жабу вниз по лестнице: она трижды спрыгивала с совка, и один раз Аня даже испугалась, что совсем потеряла ее в передней.

Долгий вздох облегчения вырвался из Аниной груди, когда она наконец выпустила жабу в вишневом саду.

"Если бы Марилла узнала об этом, она больше никогда в жизни не смогла бы спокойно лечь в постель. Я так рада, что маленький грешник вовремя раскаялся… А вот Диана подает мне знаки из своего окна. Как хорошо… Мне, право же, нужно немного отвлечься, ибо с Энтони Паем в школе и Дэви Кейсом дома мои бедные нервы получили все, что они могут вынести за один день".