Поиск

Часть 2 Глава 7 Среди факиров — Луи Буссенар

Мэри поправляется. — Бессонница, галлюцинации, кошмар. — Искусственный сон. — Внушение. — Послушание. — Физическая нечувствительность. — Выздоровление. — Все успокоились. — Дети майора пишут своему отцу. — Отъезд вестника. — Ночью слышится какое-то ворчанье. — Собака. — Это Боб! — Умирающий индус.

Жизнь беглецов, теперь нашедших себе убежище, вошла в свою колею. Этот столь быстрый, можно даже сказать, внезапный переход имел для них невыразимую прелесть. Вообще трудно даже поверить, как душа и тело могут наслаждаться воздухом, если их сразу вырвать из пучины самых сильных ощущений.

Пеннилес и его товарищи ели, пили, купались, отдыхали после обеда, курили трубки с душистым табаком, прогуливались в тени высоких деревьев и лечили, как умели, искривление спины у слона, причиненное ему их шальным бегством. Миссис Клавдия занималась Мэри, которая все еще не совсем поправилась, и с бесконечной кротостью и деликатностью старалась успокоить нервное возбуждение, овладевшее ею с того момента, как мать ее погибла под кинжалом фанатика. Теперь, когда все волнения кончились, Мэри страдала во сне от страшных галлюцинаций. Удар был слишком силен и потряс всю нервную систему этого любящего и чувствительного ребенка. Мэри спала вместе с графиней, которая никогда ее не покидала. Первые ночи были ужасны. Как только молодая девушка успевала заснуть, вдруг с ней делались судороги, конвульсии, она начинала говорить без конца, как будто видела перед собой ужасную сцену убийства.

— Мама, берегись! Там человек! Не трогай его! О Боже, ради Бога! Нет, нет, этого не надо! Он замахивается кинжалом! Кровь! Мама, мама! Она больше не слышит. Мама умерла!

Графиня брала ее к себе на руки, говорила с ней своим кротким голосом, старалась успокоить ее, отвлечь от этих ужасных видений. Тогда все мускулы Мэри напрягались и делались твердыми и неподвижными, как железо, потом она вскрикивала и впадала в состояние, похожее на каталепсию, в котором и оставалась в течение долгих часов. Миссис Клавдия, сильно обеспокоенная, не имевшая под рукой самых элементарных средств, не знала, что делать. Она призналась в своем затруднительном положении мужу, которому пришла мысль поговорить обо всем этом с факиром. Индус, которого целыми часами не было видно и который охотно скрывался от глаз людских, быстро появился на зов капитана.

— Друг, — сказал капитан без предисловий, — я верю в твое знание и твою преданность. Позволь мне обратиться и к тому, и к другому.

— Ты — мой господин, приказывай!

— Дело идет о молодой девушке, которую ты спас по моей просьбе от лихорадки джунглей. Ее сон смущается ужасными видениями… она страдает… здоровье изменяет ей. Можешь ты ее вылечить?

— Это легко.

— Когда ты можешь это сделать?

— Сейчас, если ты так желаешь.

— Так идем сейчас к ней!

По дороге капитан сообщил факиру более подробные сведения, чтоб он мог прямо приступить к лечению. При его неожиданном появлении Мэри почувствовала что-то вроде страха, даже ужаса, но овладела собой и подавила это ощущение, в котором себя упрекала. Факир почтительно поклонился, не говоря ни слова, и, внезапно встав с места, устремил пристальный взгляд на молодую девушку. Она пыталась опустить глаза, скрыться от этого взгляда, который давил ее, уничтожал, приводил в оцепенение. Это продолжалось не более нескольких секунд, а потом зрачки Мэри стали перебегать с одного предмета на другой, веки стали неподвижными, все ее тело задрожало, затрепетало, ее как будто приковали к месту.

— Вы спите, не правда ли? — сказал ей факир.

— Сплю! — ответила Мэри без колебаний, голосом изменившимся, почти беззвучным, доносящимся как будто издалека.

— Если вы спите, будете меня слушаться?

— Да… я буду вас слушаться!

— Хорошо! Приказываю вам заснуть сегодня вечером в девять часов самым спокойным сном. Этот сон будет продолжаться до солнечного восхода. Только тогда вы проснетесь, тихо, спокойно, при звуках приятного пения бульбуля. Я хочу, требую, чтоб сон ваш был спокоен, без видений, без галлюцинаций… Слышите ли, я хочу!

При таком решительном и энергичном выражении непреклонной воли Мэри слегка задрожала. Потом она тихо наклонила голову и ответила странным, выходящим изнутри голосом загипнотизированных:

— Да! Я послушаюсь.

— То же будет продолжаться и завтра… и послезавтра… Всегда!..

— Да, всегда!

— Вы проснетесь сейчас, как только велит вам супруга саиба. Но тогда вы забудете обо всем, о чем мы с вами говорили. Вы не будете помнить даже и того, что я вас усыпил! Я так хочу!

Миссис Клавдия и ее муж смотрели с удивлением, но также и скептически на эту странную сцену.

— Вы думаете, мой добрый факир, — спросила молодая женщина, — что выражение вашей воли, помимо всякого другого средства, исцелит мою маленькую приятельницу?

— Клянусь вам в этом! Вы увидите сегодня вечером, — продолжал факир, — как спокойно она уснет по одному моему приказанию.

— И другого лечения не понадобится?

— Нет!

— Но если впоследствии, когда мы расстанемся с вами, припадки возобновятся?..

— Тогда вам достаточно будет усыпить молодую девушку и приказать ей опять спать спокойно… твердо внушить ей эту мысль… она послушается и вас, как меня.

— Сумею ли я усыпить ее? Я сомневаюсь в этом. Да и спит ли она в самом деле?

Факир улыбнулся и взял длинную крепкую золотую булавку с изумрудной головкой, которою графиня прикалывала свою шляпу к волосам. Прежде чем молодая женщина и ее муж успели сообразить, что именно он собирается делать, он осторожно пронзил руку Мэри этой булавкой, — и девушка не пошевельнулась. Повторив укол несколько раз в других местах, факир прибавил:

— Теперь вы верите, что она действительно спит?

— Это удивительно! — воскликнула графиня, видя, что Мэри совершенно нечувствительна к уколу.

— Для нас это самая обыкновенная вещь!

— Только разбудите ее поскорей, прошу вас… Этот странный сон поражает и даже пугает меня.

— Этот сон не только не вреден, но даже очень полезен ей… Что же касается того, когда ее разбудить, то лучше разбудите ее сами, когда я уйду. Не говорите ей ничего, не делайте никакого намека на то, что произошло, и она сама скоро забудет обо всем.

Он собирался было уйти, но потом, вспомнив что-то, сказал Мэри своим повелительным тоном, выражающим вполне непреклонную волю:

— Когда графиня прикажет вам заснуть, вы немедленно заснете… я так хочу! И вы будете слушаться ее, как меня; но только ее одну! Вы должны противиться всякому постороннему внушению. Я так хочу!

— Я повинуюсь! — тихо сказала Мэри.

При этих словах факир скромно удалился, оставив в комнате капитана, графиню и молодую девушку. Оба супруга некоторое время смотрели на нее с нежным любопытством, удивляясь, что она смотрит открытыми глазами, но не видит их. Наконец, графиня прошептала голосом, тихим, как дыхание, едва выговаривая слова:

— Милая Мэри, проснитесь!

Пеннилес скорей угадал это, чем услышал.

Тотчас же веки Мэри задрожали, ее глаза, мутные, без взгляда, оживились, стали выразительными, и молодая девушка как-то вдруг, без всякого перехода, очутилась в прежнем своем бодром состоянии.

Эта перемена была внезапна, как мысль. Как приказал факир, молодая девушка ничего не помнила, не помнила даже того, что она спала. Единственное, что она помнила, так это то, что факир появлялся в комнате, где она находилась вместе с обоими супругами. С ней, конечно, ни о чем не говорили, и день прошел без особенных событий. Можно себе представить, с каким нетерпением миссис Клавдия ожидала исполнения обещаний факира. За несколько минут до девяти часов Мэри обнаружила непреодолимое желание заснуть. Против обыкновения, она не чувствовала смутного ужаса при приближении ночи, обыкновенно вызывавшей в ней столько мрачных видений. Она была спокойна и не обнаруживала никакого волнения, какое прежде бывало у нее перед ночным кошмаром.

Когда пробило девять часов, она уснула сном младенца. Графиня, наблюдавшая за ней, не верила своим глазам. Этот мирный сон не нарушался ни шумом шагов молодой женщины, ходившей взад и вперед по комнате, ни стуком дверей, которые открывались и закрывались. Перед восходом солнца, в те минуты, когда обыкновенно чуть начинает брезжить свет, молодая девушка зашевелилась, как будто начиная просыпаться. Два хохлатых бульбуля, приютившиеся в густой листве одного растения, сыпали свои трели, чудно звучавшие в тишине прозрачной, уже розовевшей ночи. Мэри, казалось, полусознательно слушала их сквозь сон и тихо улыбалась. Когда первый солнечный луч начал золотить верхушку возвышающегося над деревьями минарета, молодая девушка вздохнула, открыла глаза и проснулась, сияя радостью. Она увидела миссис Клавдию, которая подошла к постели в ожидании ее пробуждения.

— Ну, Мэри? — спросила она нежно, коснувшись губами ее лба.

— О, какой чудный сон! Какая прелестная ночь! — ответила Мэри. — Я себя больше не узнаю! Если б всегда так было!

— Да, дитя мое, это всегда так будет, я могу вас в этом уверить. А теперь, если хотите, встаньте и отдохните на свободе или, еще лучше, воспользуйтесь утренними часами, чтоб осуществить наш проект.

Проект заключался в том, что дети должны были написать майору Ленноксу о последних горестных событиях. Детям до сих пор не было никакой возможности написать отцу, который со своим полком стоял на англоафганской границе. С другой стороны, Мэри, страдая нервным возбуждением, усилившимся после лихорадки джунглей, не могла вспомнить об ужасных событиях, не подвергаясь сильному нервному припадку. В этот день ее горе перестало быть таким жгучим, она чувствовала себя гораздо спокойнее и достаточно набралась сил, чтоб вместе с братом приняться за письмо.

Оставшись вдвоем, дети долго изливали свою душу, описали свое бедственное положение, рассказали, что непременно погибли бы, если б граф Солиньяк, его жена и спутники не подали бы им своевременной помощи. Они пролили много слез, описывая эти за душу хватающие подробности. Наконец письмо было окончено, и Патрик, по совету капитана, приписал:

«Мы, конечно, все рассказали графу Солиньяку и сообщили ему о вашем письме, в котором говорилось о деньгах нашего деда. Мы отлично помним, Мэри и я, что наша милая мама заперла ваше письмо и план в несгораемый ящик в вашей комнате. Эта подробность, как говорит граф Солиньяк, имеет важное значение для будущего, так как нужно надеяться, что эти драгоценные документы и теперь еще лежат в несгораемом ящике и, вероятно, вместе с ним завалены обломками дома. Наш благодетель думает, что нам надо как можно скорее приняться за розыски этого ящика и спрятать в верном месте бумаги, которые нам обеспечивают огромное состояние».

Теперь оставалось найти верного человека, который взялся бы доставить письмо в ближайшую почтовую контору. Факир предложил поручить это вожаку умершего слона Шиндиа. Это был умный, развязный, хитрый бенгалец, обладавший большой физической силой, выносливостью и притом испытанной честности; факир отвечал за него, как за самого себя. Ему поручили письмо, приказав отнести его в Шерготти, местечко, находившееся недалеко от большого города Гайа. В этом случае письмо могло пройти даже без контроля, так как английское правительство разрешало свободную корреспонденцию своим войскам.

Вожак, хорошо вооруженный, тронулся в путь на следующее утро, обещав поторопиться и выполнить поручение. Его отсутствие должно было продолжаться десять дней.

Только после этого бедные дети Патрик и Мэри почувствовали некоторое успокоение при мысли, что их отец скоро получит от них известие. Эта нить, которою они так дорожили и которая связывала их с любимым отцом, наконец, опять завязалась! Теперь им оставалось только выждать благоприятную минуту, чтоб присоединиться к действующему корпусу или, по крайней мере, достигнуть Пешавара, главной квартиры, от которой шотландский полк Гордона, вероятно, был недалеко.

Неделя прошла среди глубокой тишины, которую не смущал никакой шум.

К Мэри вернулся ее спокойный детский сон. Итак, ее выздоровление было полное. Миссис Клавдии, Пеннилесу, Марию и Джонни, привыкшим к большим путешествиям по белу свету, начинало становиться слишком тесно в гостеприимной пагоде, и они смутно вздыхали по новым приключениям. Но факир, все еще боявшийся нападений извне, не мог решиться выпустить их из монастыря. Он выслал на разведку доверенных людей и ждал их возвращения, чтоб прийти к какому-нибудь окончательному решению. Тут-то случилось одно незначительное событие, повлекшее за собой роковые и неожиданные последствия.

Это случилось во время грозы, разбудившей всех обитателей пагоды, кроме одной Мэри, которая все еще находилась под влиянием внушения. Всем чудилось, что они слышали отдаленный лай собаки, несмотря на толстые стены, раскаты грома и порывы ветра. Трудно было ошибиться и смешать его с характерным воем шакала или гиены. Это наверное была собака. Патрик даже высказал предположение:

— Я готов думать… что это голос моего бедного Боба, которого я не видел после железнодорожной катастрофы.

Всю ночь мальчика не покидала мысль:

— Это, наверно, Боб!

Он сообщил на заре свои предположения капитану, который тоже слышал лай. Они оба тотчас же отправились на поиски факира, и Пеннилес прибавил:

— Если это в самом деле ваш Боб, мы окажем ему прием, достойный его ума и привязанности.

Они скоро встретили факира и втроем направились к воротам. Сторожа подняли решетку и спустили подъемный мост. Потом все подошли к железной двери, вделанной в гранитную скалу.

Факир все еще с недоверием открыл замок, продетый в железное кольцо, и сказал Патрику:

— Пусть молодой саиб посмотрит сам!

Патрик стал глядеть в отверстие. У него вырвался радостный крик, когда он узнал лежавшую у дверей умиравшую собаку, которая вскочила при звуке голоса индуса. Рядом с собакой лежал на спине человек, туземец, тоже умирающий.

— Боб! — воскликнул Патрик. — Боб! Моя милая собачка… это ты!

При звуке любимого голоса доброе животное встало на задние лапы около двери и залаяло хриплым, разбитым голосом.

За лаем животного послышались стоны лежавшего на земле человека. Это был умирающий индус, один из тех ужасных скелетов, которых Патрик и Мэри видели на Поле Бедствий.

Патрик воскликнул, проникнувшись горестным сожалением:

— Вероятно, это один из тех несчастных, которые ехали с нами и которые спаслись от крушения.

Пока железная дверь медленно, как бы неохотно, отворялась, мальчик произнес:

— Боб отыскал нас по нашим следам, а этот человек пришел за Бобом.

Когда дверь отворилась, собака бросилась к своему хозяину и, собрав последние силы, скакала и ласкалась. Мальчик взял Боба на руки, прижимал его к груди.

Как только собака вбежала в крепость, факир немедленно запер дверь, нимало не беспокоясь о человеке. Тот опять застонал. Факир пожал плечами и заворчал:

— Пагода — не английский госпиталь! Это — священное место, куда нельзя пускать первого встречного…

— Но он умирает! — воскликнул Пеннилес, чья благородная душа возмутилась подобною жестокостью.

— Это его дело!

— Однако, факир, нельзя же оставить несчастного так умирать перед нашими глазами. Надо о нем позаботиться…

— Ты — мой саиб, приказывай… Я — только твой слуга.

— Ну, так я тебе приказываю внести его в пагоду, дать ему есть, перевязать его раны, одним словом, сделать все, что требует его положение и гуманность.

— Хорошо, саиб, я послушаюсь тебя немедленно, но только как бы тебе не раскаяться в твоем добром деле!

Капитан схватил умирающего под мышки, а факир по его приказанию, хотя с видимым отвращением, взял его за ноги. Оба они отнесли его в пагоду, а Патрик, восхищенный, что нашел свою собачку, замыкал шествие.