Поиск

Часть 2 Глава 5 Среди факиров — Луи Буссенар

Бегство без оглядки. — Воспоминание о мадемуазель Фрикетте. — Остановка. — Патрик оплакивает свою собаку. — Мэри больна. — Факир. — Степная лихорадка. — Смертельная болезнь. — Лекарство, неизвестное белым. — Ненависть к англичанам. — Отказ. — Берар — душитель побежден. — Убийца спасает дитя своей жертвы.

Беглецы не имели возможности опомниться. Они все двигались и двигались вперед, как будто несомые бурей, чувствуя себя не в состоянии справиться с этим вихрем событий или хоть направить его в ту или другую сторону. Теперь они летели вперед полным ходом, стеснившись, как только можно, в корзине, которая раскачивалась с боку на бок и подскакивала на спине слона Рамы. Они остерегались свернуть на дорогу. Подзадориваемый вожаком слон скакал по кратчайшему пути, не заботясь о препятствиях. Он бежал теперь крупной рысью, пыхтя, храпя и фыркая, весь покрывшись пеной, приподнимая свои огромные ноги с математической правильностью и делая легко по двадцать пять километров в час.

Местами джунгли прерывались маленьким оазисом, где виднелась деревушка, жалкое собрание соломенных шалашей, между которыми бродило несколько худеньких ребят, окруженных еще более худыми и истощенными домашними животными. Буйволы шлепали по грязи около хижин и при появлении путников убегали, держа хвост трубой, пыхтя и грозя слону своими рогами. Добрый Рама не обращал на них никакого внимания; правду сказать, он не обращал внимания и на то, где можно и где нельзя идти. Рама бежал по тощим плантациям, совершенно уничтожая их своими огромными ногами, топтал поля, засеянные хлопчатником, индиго, коноплей, маком или сахарным тростником! Он с удовольствием кидался в тенистые болота, которые особенно удобны для возделывания риса, оставлял возбуждающий горестные чувства след на правильно расположенных возделанных квадратиках земли, размежеванных между собою и чередующихся с косогорами. Он без малейшего стыда вырывал пучки рисовых стеблей темно-зеленого цвета и жевал их с видимым удовольствием. Что делать, ведь надо жить! Слон, более счастливый, чем его хозяева, чьи запасы уже истощились, питался за счет того, на кого обыкновенно падает вся тяжесть войн, вторжений или простого грабительства: за счет мужика.

Едущим было трудно разговаривать, так им было тесно, жарко и неудобно. Однако провансальский акцент Мария время от времени раздавался в этой душной атмосфере, внося некоторое оживление в это молчаливое бегство, полное страха и тоски, несмотря на испытанное мужество каждого.

— Ах, капитан, право жаль…

— Ну, говори, Марий! — сказал Пеннилес, которого всегда забавляли выходки боцмана.

— Я вот что думаю; если бы мадемуазель Фрикетта была с нами!

— Правда, Марий, — вставила миссис Клавдия, — нам действительно без нее очень скучно. Что-то она теперь делает?

— Она наверное теперь в Париже, у своих родителей и ожидает окончания войны за Кубу, чтоб выйти замуж за своего жениха, который приходится ей двоюродным братом, за капитана Робера. Ей будет досадно, что она не поехала с нами вокруг света, когда мы ее приглашали. А ей ведь очень хотелось прокатиться на «Пеннилесе», на котором с нами случилось, при высадке на Кубу, одно памятное событие… когда нас спасал другой «Пеннилес» — воздушный шар, «корабль» в воздухе. Вся беда в том, что она боялась огорчить своих родителей… маменька так ее уговаривала, что дочка, наконец, осталась… А потом, она находила, что путешествие будет «однообразно». Хорошо «однообразно»! Возня с крокодилами, ваш арест… черные платки тугов… убийства… встреча с этими прекрасными детьми… Если я все это расскажу, то все скажут, что я сочиняю, мелю чепуху! Ах, мадемуазель Фрикетта, как бы вам было весело, если б вы были с нами!

Все посмеялись этому потоку слов, который, несмотря на свою фантастическую форму, живо напомнил всем дорогую Фрикетту.

Скачка продолжалась все с той же быстротой, и едущие чувствовали сильное изнеможение. Волей-неволей пришлось остановиться невдалеке от деревни… Наступала ночь, и дальнейшее бегство было невозможно. Кроме того, у беглецов не было никаких жизненных припасов: ни пищи, ни питья. Капитан велел сделать остановку и вылез со своими спутниками, а факир и вожак Шиндиа, оставшийся без дела после смерти животного, отправились на поиски провизии.

К общему удивлению, Патрик и Мэри, несмотря на волнение и истощение, причиненное им крушением поезда, перенесли эту бешеную скачку без малейших жалоб. Бедные дети истощили свои последние силы, последнюю энергию в борьбе с усталостью, и их физические страдания еще усиливались от нравственных огорчений. Мэри, щеки которой сильно горели, имела нездоровый вид. Она едва держалась на ногах и, видимо, была очень слаба. Марий и Джонни развернули камбоджские матрацы, и молодая девушка тяжело упала на один их них, совсем ослабевшая. Миссис Клавдия села рядом с ней, приподняла ее пылавшую голову и тихонько, с нежностью старшей сестры утешала ее. Затем выдавила сок из лимона, держа его над губами девочки, которая прошептала: «благодарю! » и принялась много и быстро говорить, как в лихорадке.

Капитан, с своей стороны, ухаживал за Патриком и старался его ободрить, как только мог. Мальчик, полный благодарности, ласково отвечал ему; но тем не менее, у него по щекам катились слезы.

— Вы, верно, подумаете, что я очень глуп, — сказал он прерывающимся голосом… — Я все потерял, что только можно в жизни потерять, и страдал, как только можно страдать, а между тем у меня еще остается довольно слез, чтоб оплакивать мою собачку, моего бедного Боба, нашего последнего верного друга! Он был с нами на поезде и наверно погиб под обломками!

— Мое милое дитя, все это нисколько не глупо и даже не смешно! — ответил капитан, тронутый таким добросердечием. — Я и сам очень люблю животных! — прибавил он.

Марий вмешался в свою очередь.

— Вы любите свою собачку, как настоящий моряк, мой молодой друг. Ну, так я вам скажу: я плакал, как теленок, о смерти Браво, собачки маленького Пабло, сиротки на Кубе!

Патрик, который хорошо говорил по-французски, понял все, несмотря на акцент и на морские выражения, и с этого же момента почувствовал искреннюю привязанность к провансальскому матросу. Его холодная английская сдержанность растаяла при выражении горячих чувств, выраженных по поводу гибели верного друга.

— А потом, кто знает? Ведь он может быть еще найдется? — продолжал важно рассуждать Марий.

— Ах, да, дай Бог, чтоб он нашелся! — сказал мальчик, полный надежды.

До сих пор Патрик едва успел рассмотреть своих неизвестных друзей. Хотя они с непринужденностью носили свой восточный костюм, он очень скоро догадался, что они не были индусами. Однако же их произношение ясно показывало, что они не были подданными ее величества императрицы. Должно быть, это были иностранцы, добрые, смелые, отважные. И его молодое сердечко, жестоко пораженное всеми случившимися с ним несчастиями, столь упорными и частыми, теперь раскрывалось для благодарности и симпатии. Один только факир, которого с первого взгляда легко было признать за чистокровного индуса, внушал ему отвращение, смешанное с ужасом.

Индус был с ним очень вежлив, но холоден. С своей стороны, он старался избегать не только ближайшего соприкосновения с братом и сестрой, но даже взгляда на них. Он заметно стеснялся и нехорошо чувствовал себя в их присутствии, несмотря на то, что помогал их спасти. Между детьми майора и этой таинственной личностью существовала какая-то тайная антипатия, которую они никак не могли побороть. Но это было только внутреннее ощущение, которого не замечали ни капитан, ни его жена, ни матросы.

Патрик, побежденный приятной, полной собственного достоинства внешностью и добротой капитана, чувствуя симпатию и к добродушному Марию, рассказал им в кратких словах про свою жизнь с сестрой, про свои несчастия, нужду и надежды. Он говорил им все без утайки, как старым друзьям.

Тем временем Мэри становилась все разговорчивее, как в лихорадке, что сильно испугало графиню де Солиньяк.

С ловкостью, достойной матроса и бывшего дровосека, Джонни устроил прелестный домик-игрушечку из бамбуковых стволов, покрыв его огромными банановыми листьями. На это пошло не более часа работы, и домик мог служить убежищем на случай дождя, которого всегда можно было ожидать. Молодая женщина перебралась туда вместе с Мэри, все еще неподвижно лежавшей на своем матраце.

Сильно встревоженная графиня позвала своего мужа, который прибежал вместе с Патриком и Марием.

— Посмотрите-ка, мой друг… Этот бедный ребенок бредит… его голова горит, пульс стучит с невероятной скоростью!

— Верно, у нее сильная лихорадка?

— А у нас нет никаких лекарств, ни крошки хинина… решительно ничего!

— Надо попробовать… поискать чего-нибудь!

— У белых нет средства против этой болезни… Эта болезнь неизлечима! — сказал суровым голосом факир.

— Что ты говоришь, факир? — воскликнул капитан.

— Правду, саиб! Это лихорадка здешних джунглей… Всякий белый, заболевший этой болезнью, непременно умрет!

Патрик слышал приговор, произнесенный над его сестрой.

— Если белые не знают средства против этой болезни, может быть оно известно индусам?

— Да, саиб, ты говоришь правду: может быть!

— И ты сам так много знаешь…

— О, да, конечно… я хотел сказать — нет!

Когда он произносил это «нет», его голос зазвенел, как медь, и глаза сверкнули на маленькую больную с выражением сильной ненависти.

Капитан предчувствовал тайну и содрогнулся. Он сделал знак своей жене и сказал факиру:

— Следуй за мной!

Факир почтительно поклонился и последовал за ним без малейшего колебания.

Когда они отошли шагов на пятьдесят, капитан остановился за группой лавров, расположением своим напоминавших школу молодых деревьев. Посмотрев индусу прямо в лицо, он сказал без всякого предисловия:

— Ты знаешь средство, которое спасет ребенка?

— Да, саиб!

— Ты приготовишь его и спасешь ее?

— Нет!

Пеннилес побледнел и невольно схватился за курок револьвера, который торчал у него за поясом.

Факир заметил этот жест, наклонил голову и, смягчая свой грубый голос, сказал покорно:

— Саиб, я мог солгать тебе и сказать, что не знаю средства против этой болезни. Но я сказал тебе правду; я никогда не унижусь до того, чтоб говорить ложь. Теперь ты можешь убить меня; моя жизнь принадлежит тебе… Мои победители отдали меня тебе… я твой раб, твоя вещь…

— Тогда почему же ты отказываешься повиноваться мне, спасая ребенка, который скоро будет в агонии?

— Потому что она принадлежит к проклятой расе, которая нас теснит; потому что мой отец, моя мать, мои братья… все мои родные были избиты англичанами; потому что здесь нет семьи, которая не оплакивала бы своих близких, ставших жертвой англичан… потому что секта, к которой я принадлежу, поклялась: «Смерть англичанам!» Потому что и я сам дал ужасную клятву над внутренностями белого буйвола, что буду стараться уничтожать все, что принадлежит англичанам!

— Однако же, факир, если я стану взывать к твоим добрым чувствам, к твоему великодушию… если я, который никогда никого не просил, стану просить и умолять тебя…

— Ты — мой повелитель, ты имеешь право приказывать мне. Но я не могу тебе повиноваться, и поэтому убей меня!

— Я умоляю тебя, факир! — сказал Пеннилес, еще более побледнев и делая самые ужасные усилия, чтоб сломить эту непокорную волю. Факир отодвинулся на три шага, выпрямил голову с трагическим выражением на лице и скрестил на груди руки, мускулы которых казались кольцами змеи. Он простоял таким образом несколько минут, как будто бы в его огорченной душе происходила ужасная борьба, потом воскликнул сдержанным, прерывающимся голосом:

— Это я задушил судью Нортона черным платком душителей! Это я тем же способом умертвил судью Тейлора! Я, чтоб отомстить за Нариндру, святого, дважды рожденного, убил герцогиню Ричмондскую… их мать, слышишь ли, их мать, саиб! Я — начальник тугов, или душителей Бенгалии! Да, я — Берар!

Выслушав эту странную, таинственную исповедь, Пеннилес не моргнул глазом. Он не сказал ни слова в осуждение и ни одним жестом не выразил отвращения к этой мрачной личности, которая внезапно выросла перед ним.

Он только ответил спокойным голосом:

— Ну, Берар, если ты убил мать, то спаси дитя!

Факир медленно отнял руки от груди и указал на курок револьвера своим сухим и жестким, как корень дерева, пальцем.

— Я твой раб, моя жизнь принадлежит тебе: убей меня, саиб!

— Ты отказываешься?

— Я не могу согласиться!

— Хорошо, Берар. Я не буду спорить ни о твоих поступках, ни об их побудительных причинах. Ты меня спас, я этого никогда не забуду… Но мы должны расстаться!

— Но, саиб, этого нельзя. Я должен отвести тебя в верное место, под страхом бесчестия, что хуже смерти.

— Довольно, не прерывай меня! Я чужестранец, я француз… Я принадлежу к великодушной нации, которая заступается за угнетенных, которая любила твоих братьев индусов, которая проливала свою кровь и тратила свое золото, чтоб отстоять их независимость… и чье имя чтится всеми, кто на этой земле рабства помнит о ней и думает о ней! Итак, факир, во имя моего отечества, которое всегда покровительствует слабым, я объявляю, что моя жизнь, жизнь моей жены и моих служителей сольются в одно с жизнью этих детей. Я их усыновляю, они будут мои. Я буду защищать их от всех врагов до того дня, когда передам их с рук на руки их отцу. А теперь иди и оставь нас одних! Я отказываюсь от твоих услуг и от услуг тех людей, которым ты повинуешься. Оставь нас одних среди наших врагов. Я лучше умру, чем сделаю дурное дело. Что же касается Мэри, то я пойду умолять о милосердии жителей этой деревни, которые, может быть, окажутся добрее тебя!

При этих словах, сказанных с несравненным достоинством, факир проявил внезапное и сильное волнение. Его фанатизм смягчился. В глазах, похожих на глаза тигра, блеснуло доброе чувство. Он опустил голову и проговорил едва внятным голосом:

— Смерть поражает клятвопреступников! Так пусть же так будет и со мной! Я нарушу клятву и умру. Ты победил меня, саиб! Я приготовлю напиток, и молодая девушка будет спасена!