Поиск

Глава 5 Приключения знаменитых первопроходцев. Океания — Луи Буссенар

Дюмон-Дюрвиль[172]. — Плавание на «Астролябии».

Этот прославленный мореплаватель, чья очень короткая жизнь трагически оборвалась, когда он был на вершине славы, родился 23 мая 1790 года в Конде-сюр-Нуаро. Он поступил в Высшее военно-морское училище в 1808 году и занимался очень усердно. Он выучил не только латынь и древнегреческий, но еще и английский, немецкий, древнееврейский языки, а также приобрел весьма обширные знания в области ботаники. Таким образом, научные познания молодого выпускника военно-морского училища были велики. В 1810 году Дюмон-Дюрвиль, блестяще выдержав очень серьезный экзамен, стал кандидатом к производству в офицеры, и все считали, что этот юноша подает очень большие надежды и что ему обеспечено прекрасное будущее.

Получив чин лейтенанта в 1814 году, Дюмон-Дюрвиль провел почти пять лет без перерыва в море, так как страстно любил свое дело.

В 1819 году капитан Голтье-Дюпарк, командовавший кораблем под названием «Шевретта» (Козочка), остановил свой выбор на Дюмон-Дюрвиле и предложил ему принять участие в экспедиции, имевшей целью гидрографические исследования Эгейского и Черного морей.

Во время сей интереснейшей кампании Дюмон-Дюрвиль, в ком рядом с мореплавателем и ученым уживался еще и истинный художник, указал французскому послу в Константинополе на статую Венеры Милосской[173], обнаруженную каким-то крестьянином, когда он обрабатывал свой участок земли. Французское правительство приобрело это великое произведение искусства для Музея Древностей, а Дюмон-Дюрвиль в знак признания своих заслуг получил крест ордена Святого Людовика[174] и чин капитан-лейтенанта.

Когда гидрографические исследования бассейна Черного моря были завершены, неутомимый труженик по возвращении во Францию тотчас же занялся публикацией результатов своих трудов и наблюдений, в том числе и трактата по ботанике, написанного на латыни под названием «Enumeratio plantarum quas in insulis Archipelagi aut littoribus Ponti-Euxini inveni»[175].

Эти работы принесли Дюмон-Дюрвилю большую известность и сослужили ему хорошую службу, так как именно благодаря им он и был назначен помощником капитана на корабль «Кокий» («Раковина»), где оказался под началом у капитана I ранга Дюперре[176].

Дюмон-Дюрвилю в ту пору исполнилось 32 года. Корвет «Кокий» должен был совершить кругосветное плавание с научной целью, и никто лучше Дюмон-Дюрвиля не справился бы с задачами, стоящими перед помощником капитана во время столь длительного и сложного путешествия.

Выйдя из Тулона 8 августа 1822 года, «Кокий» в течение 32 месяцев 7 раз пересек экватор и прошел 25 тысяч лье, не потеряв ни одного человека и не имев ни одной серьезной аварии. В ходе этой экспедиции были сделаны выдающиеся географические открытия, а сам Дюмон-Дюрвиль привез в Европу более 11 000 видов насекомых, в том числе около 300 видов неизвестных науке, а также собрал 3000 видов растений, из них 300 никогда не виданных учеными прежде. Используя этот драгоценный, воистину уникальный гербарий, Дюмон-Дюрвиль составил описание флоры Мальвинских (Фолклендских) островов на латыни. «Кокий» вернулся во Францию 24 октября 1825 года, и в том же году Дюмон-Дюрвиль получил чин капитана II ранга.

Во время плавания Дюмон-Дюрвиль, хотя и несколько ограниченный в своих действиях довольно неблагодарной ролью помощника капитана, обязанного заниматься не только важными делами, но и всяческими мелочами, все же внимательно наблюдал за направлением ветров и течений и за сезонными изменениями погоды. Он усердно изучал карты для того, чтобы выяснить, где еще в Южных морях остались «белые пятна», и составил план своей собственной экспедиции, которая должна была сослужить большую службу географам, а также и приверженцам других наук. Так, в ходе этой экспедиции можно было бы получить сведения, относящиеся не только к географии, но и к другим областям знания.

Ко времени возвращения во Францию план новой экспедиции был уже детально разработан. Дюмон-Дюрвиль употребил все свои силы и влияние для того, чтобы военно-морской министр одобрил этот план и дал согласие на его осуществление. Огромные заслуги Дюмон-Дюрвиля перед наукой красноречиво свидетельствовали в его пользу, и министр довольно легко поддался на уговоры. В декабре 1825 года Дюмон-Дюрвиль получил из министерства письмо, в коем ему дозволялось самому набрать себе спутников, которые разделят с ним все тяготы и славу опасного путешествия.

Дюмон-Дюрвиль остановил свой выбор на капитан-лейтенанте Жакино, который стал его помощником, а также на лейтенантах Лоттене, Грессьене, Гилбере, гардемаринах Пари, Фараге и Дюдемене. В состав экспедиции вошли ученые Куа, Гемар и Лессон, а также художник Жанисон и его секретарь Ловернь, тоже очень искусный пейзажист.

Вот каковы были инструкции, которых по мере сил и возможностей должен был придерживаться Дюмон-Дюрвиль: он должен был выйти из Тулона 15 апреля 1826 года и идти в южную часть Атлантического океана, совершив краткую стоянку в Санта-Крус-де-Тенерифе, чтобы проверить точность хронометров. Дойдя до мыса Доброй Надежды, Дюмон-Дюрвиль должен был взять курс на восток, чтобы направиться к проливу, который отделяет Новую Голландию от Земли Ван-Димена. Затем он должен был провести несколько дней в Порт-Далримпле[177], а потом — дойти до Порт-Джексона и простоять там около месяца. В первых числах октября экспедиции предстояло покинуть гавань и отправиться исследовать северный остров Новой Зеландии. Потом, пройдя через пролив Кука, моряки должны были направиться вдоль северо-восточного побережья и обследовать его.

Первого октября экспедиция должна была покинуть Новую Зеландию и отправиться к Тонгатабу, где морякам и предстояло встретить новый, 1827 год.

В первых числах января Дюмон-Дюрвилю нужно было покинуть острова Дружбы и направиться к островам Фиджи, где ему следовало пробыть не более чем до середины марта, а оттуда взять курс на Новую Каледонию и Луизиаду, а затем и на мыс Родней в Новой Гвинее. В течение пяти — шести месяцев он должен был исследовать Новую Гвинею, пройти Торресовым проливом и произвести тщательные промеры глубин, а затем обследовать весь этот регион, изобилующий почти неизученными островами.

После Новой Гвинеи Дюмон-Дюрвилю предстояло посетить остров Амбоину[178], куда он должен был прибыть в октябре 1827 года. Там ему пришлось простоять на якоре до конца ноября, чтобы восполнить припасы и дать отдых команде. 1 декабря экспедиция должна была в некотором роде вернуться по своим следам обратно к берегам Новой Гвинеи и продолжить исследование этого края. В начале января 1828 года Дюмон-Дюрвиль должен был ненадолго зайти в порт Дорей[179], потом отправиться к северному побережью и исследовать его вплоть до пролива Дампир.

В марте ему довелось посетить Новую Британию, а к 20 апреля прибыть на стоянку к Каролинским островам, чьи координаты были установлены в ходе плавания Дюмон-Дюрвиля на корвете «Кокий». Здесь экспедиции предстояло провести около месяца. Особое внимание следовало уделить изучению западной части архипелага, затем устроить короткую стоянку, чтобы дать отдых экипажу.

В первых числах июля Дюмон-Дюрвиль должен был прибыть на Яву. Там он мог провести недели три, прежде чем взять курс на Маврикий, где ему следовало простоять около месяца. Отойдя от берегов Маврикия в начале октября, Дюмон-Дюрвиль должен был еще посетить остров Реюньон и вернуться в Тулон в начале 1829 года.

В письме министра помимо общих соображений относительно предстоящей кампании содержалась еще просьба быть как можно более внимательным, чтобы отыскать хотя бы какие-нибудь следы Лаперуза и его товарищей по несчастью. Капитан одного американского судна утверждал, что видел у туземцев на каком-то небольшом островке, расположенном между Новой Каледонией и Луизиадой, крест ордена Святого Людовика и медали, которые он принял за предметы с кораблей знаменитого французского мореплавателя. Разумеется, эти сведения давали лишь слабую надежду на то, что несчастные жертвы кораблекрушения были живы. Министр, однако, отмечал, что был бы чрезвычайно рад, если бы господин Дюмон-Дюрвиль смог вернуть на родину даже одного моряка, столько выстрадавшего за годы лишений и бед. В письме говорилось, что Дюмон-Дюрвиль ни в коей мере не должен заранее настраиваться на неудачу, а потому ему следует сделать все возможное, чтобы поиски принесли плоды.

Дюмон-Дюрвилю было предоставлено право не только самому подобрать себе спутников, но он получил также полную свободу в выборе корабля. Дюмон-Дюрвиль указал на «Кокий», чьи превосходные качества он имел возможность оценить в ходе предыдущего плавания. Министр одобрил его выбор. В память о корабле Лаперуза Дюмон-Дюрвиль переименовал «Кокий» в «Астролябию». Экипаж состоял из восьмидесяти человек, первоклассных моряков, знавших все тонкости морского дела.

«Астролябия» снялась с якоря не 15, а 25 апреля 1826 года. После захода в Гибралтар 13 июня корвет оказался в виду острова Тенерифе и на следующий день прибыл в гавань Санта-Крус. Члены экспедиции совершили восхождение на пик Тейде, а также несколько экскурсий по острову. Стоянка продлилась шесть дней, и 21 июня, рано утром, судно снялось с якоря.

Двадцать девятого июня Дюмон-Дюрвиль прибыл в порт Прая, на одном из островов Зеленого Мыса, где он надеялся найти капитана Кинга, который мог сообщить ему ценные сведения об условиях плавания у берегов Новой Гвинеи. К несчастью, капитан Кинг покинул Праю за полтора дня до прибытия «Астролябии».

Двадцатого июля пересекли экватор, отметив сие событие совершением традиционных ритуальных действий. 31 июля показались Мартин-Вас и Триндади. Далее французские моряки проследовали к мысу Доброй Надежды, обогнули его и прошли к берегам Новой Голландии, не встретив на пути никакой земли.

Пятого октября «Астролябия» оказалась в виду мысов Луин[180] и Хамелин, а 7-го стала на якорь в порту короля Георга (Кинг-Джордж)[181].

«Чтобы представить себе, какое счастье мы испытали, ступив на твердую землю, следовало бы провести в открытом море 108 суток кряду, причем половина из них пришлась на шторм и бурю, — писал Дюмон-Дюрвиль. — Наши тела, наши члены приходили в нормальное состояние после ужасной качки и яростных ударов волн. Мы испытывали истинное наслаждение. Кроме всего прочего, стояла прекрасная погода, а вид цветущей земли, ее тенистых лесов, спокойной и надежной гавани составляли разительный контраст с вечно ревущим морем, где нас поджидали неисчислимые опасности, которых нам, к счастью, удалось избежать».

«Астролябия» простояла на якоре восемнадцать дней, и все это время члены экспедиции исследовали окрестности. Край показался французам очень диким, но Дюмон-Дюрвиль отметил, что трудно было бы найти более подходящее место для основания большого поселения.

На островке в заливе жили всего восемь англичан и один молодой новозеландец, да еще две туземки. Англичане находились здесь уже полгода и терпели, по их словам, жестокую нужду. Они ждали, чтобы какой-нибудь корабль взял их на борт и отвез на родину. Но когда Дюмон-Дюрвиль предложил переправить их в Порт-Джексон, только трое ответили согласием, из чего французский мореплаватель сделал вывод, что эти так называемые «потерпевшие кораблекрушение» были на самом деле беглыми каторжниками.

В это время на берегу появился туземец и изъявил желание подняться на борт корабля. Он ни за что не хотел расставаться с головней какого-то смолистого хвойного дерева, которая помогала ему сохранить огонь и всегда иметь его при себе. Туземец говорил, что, его соплеменникам с большим трудом удается добыть огонь, поэтому эта головня — огромная ценность. Он прикладывал ее к своему животу и с безмятежной улыбкой сообщал, что таким образом он согревается. Туземец провел на борту «Астролябии» два дня, ел и пил до отвала, продолжал мерзнуть, а потому почти все время проводил у пылающего очага.

Стоянка продолжалась до 25 октября. Покинув Кинг-Джордж, «Астролябия» прибыла в Уэстерн-Порт[182], но оставалась там недолго, до 19 ноября. Дул встречный ветер, поэтому «Астролябия» только 1 декабря оказалась у узкого прохода в гавань Порт-Джексон (Сидней).

С первой же минуты, когда перед Дюмон-Дюрвилем и его спутниками по плаванию на корвете «Кокий» открылся вид на город, они с восхищением увидели, насколько Порт-Джексон вырос и похорошел за довольно короткий срок, всего-то три года. Дюмон-Дюрвиль предсказал юному городу большое и славное будущее, и его прогноз полностью оправдался.

Английский губернатор Дарлинг и колониальные власти оказали французам как нельзя более сердечный прием и старались представить гостям все мыслимые и немыслимые развлечения. Губернатор и его помощники настоятельно просили Дюмон-Дюрвиля продлить стоянку, но тому не терпелось поскорее приступить к выполнению задания, и он сократил срок пребывания в Порт-Джексоне. Дюмон-Дюрвиль торопился сделать свои донесения достоянием гласности и отправил их во Францию с оказией, а вместе с ними и множество ящиков и коробок с предметами, составляющими коллекцию по естественной истории земли. На борт «Астролябии» были подняты солидные запасы продовольствия, пресной воды и топлива. 19 декабря «Астролябия» взяла курс к берегам Новой Зеландии, но прибыла туда только 10 января 1827 года, настолько погода не благоприятствовала плаванию.

Перед взорами членов экспедиции простирался остров Таваи-Пунамау, расположенный несколько южнее своего собрата. Французы оказались у западного побережья острова. Пройдя мимо довольно опасной мели, корвет вошел в залив Тасмана, который был замечен Куком лишь издали и который на самом деле оказался не небольшой бухтой, а огромным заливом шириной более сорока миль, да к тому же очень глубоким.

Корвет стал на якорь в бухточке, нареченной бухтой Астролябии. Тотчас же появились пять пирог, в которых сидели туземцы, числом более шестидесяти. Они стали менять продукты питания и мелкие предметы, использовавшиеся в быту, на всякие европейские безделушки. Они были доверчивы, довольно добродушны и не очень вороваты. Однако не следовало забывать, что эта бухта была той самой зловещей бухтой Убийц, где нашли смерть четыре спутника Абеля Тасмана, а позднее и члены экипажа капитана Фюрно.

Двадцать второго января корвет снялся с якоря и направился к восточному берегу залива Тасмана, по очень узкому проливу, к бухте Адмиралтейства. Плавание длилось шесть дней, и все это время корабль шел вдоль скалистых берегов, а на небольшой глубине моряков подстерегали коварные рифы.

Двадцать третьего января впередсмотрящий закричал, что «Астролябию» несет прямо на подводную скалу, туда, где кипели буруны. В течение долгих часов жизнь моряков висела на волоске, и понадобились воистину чудеса ловкости, силы, знаний и отваги, чтобы спасти корабль и вывести его из опасной зоны.

Двадцать восьмого января у самого входа в бухту Адмиралтейства, когда коварный пролив уже был пройден, случилось самое худшее: подхваченная сильным течением «Астролябия» перестала слушаться руля. Напрасно моряки меняли паруса, чтобы отвести корвет от скал. Ничто не помогало. Дважды «Астролябия» стукнулась бортом об острые скалы: в первый раз совсем легко, но вот второй удар был очень силен и сопровождался зловещим треском. Ход корабля замедлился…

По словам Дюмон-Дюрвиля, в это мгновение все члены экипажа невольно вскрикнули от ужаса.

«Ничего страшного! Мы вне опасности!» — громко закричал я, чтобы приободрить моих спутников. И в самом деле, течение, увлекая за собой корабль, помогло ему уйти от скалы. Вдруг повеял легкий бриз, корабль стал слушаться руля и парусов, и мы, уже ничего не опасаясь, поплыли по глади бухты Адмиралтейства. Мы легко отделались, так как потеряли только часть киля. От удара большой кусок разлетелся в мелкие щепки, и они еще долго плыли в кильватерной струе корабля[183]. В память об опасном плавании, совершенном в этом проливе «Астролябией», я нарек его Французским проливом».

Вскоре «Астролябия» вошла в пролив Кука, прошла мимо залива Королевы Шарлотты и обогнула мыс Паллисер. Дюмон-Дюрвиль обнаружил, что в отчет и карты знаменитого английского мореплавателя вкрались довольно серьезные ошибки, причем столь серьезные, что кое-где координаты пришлось уточнить на пятнадцать — двадцать минут.

Дюмон-Дюрвиль хотел исследовать восточный берег Ика-а-Мауи[184], острова, где нет «пунаму», этого зеленого нефрита, из которого новозеландцы делают оружие и украшения, но зато есть свиньи (напротив, на Таваи-Пунаму нефрит встречается часто, а вот свиней там нет).

На борту «Астролябии» было два новых пассажира, два туземца, которые пожелали отправиться в дальние страны. Один из них, Тахи-Нуи, носил титул «рангатирануи», то есть был большим вождем. Другой, по имени Хоки-Хоре, был простым смертным и отправился путешествовать из уважения к своему предводителю.

В течение нескольких дней туземцы, казалось, испытывали большое удовольствие от плавания, несмотря на то, что иногда выказывали озабоченность, как бы белые их не съели. Однако, по мере того как корабль удалялся от места их постоянного проживания, дикари перестали бахвалиться своей удалью и отвагой. Восторг сменился сожалением и полнейшим упадком сил.

Второго февраля «Астролябия» прошла вдоль берегов бесплодного острова Кука, высокой скалы с очень крутыми склонами, где на вершине располагалась укрепленная деревушка под названием И-Па.

Подул встречный ветер, и корвет был вынужден стать на якорь в заливе Толага, где пятьдесят пять лет назад стоял «Индевр» Кука.

Вскоре к корвету подошли пироги, как всегда бывало, когда в бухту заходил корабль. Начался оживленный товарообмен. Но островитяне не доверяли друг другу и пылали взаимной ненавистью. Как только к кораблю приближались новые пироги, те туземцы, что поднялись на борт раньше, принимались умолять Дюмон-Дюрвиля стрелять и убить вновь прибывших. Разумеется, начальник французской экспедиции оставлял их просьбы без внимания, и новые гости поднимались на борт. Те же, кто только что жаждали их гибели, радостно их приветствовали, выказывая знаки неожиданной дружбы.

«Столь странное поведение объясняется взаимным недоверием и жестокой ревностью, так как каждый из них хотел бы один пользоваться теми благами, которых он ожидал от иностранцев, и приходил в отчаяние, видя, что и его соседям тоже что-то досталось», — писал Дюмон-Дюрвиль.

Во время стоянки на борт корвета была доставлена засушенная человеческая голова, которую приобрел счетовод экспедиции всего за несколько бусинок. Она очень хорошо сохранилась и, должно быть, красовалась когда-то на плечах одного из вождей.

Два островитянина, в течение двух недель предававшиеся отчаянию на борту «Астролябии», познакомились с обитателями залива Толага, именуемом на местном наречии Хуа-Хуа, и решили покинуть корвет, чтобы поселиться у своих соплеменников.

Несмотря на все тяготы своего ответственного поста, Дюмон-Дюрвиль находил время для исследования природы. Однажды он увидел у островитян очень красивую циновку, украшенную пухом и перьями какой-то неведомой птицы. Туземцы рассказали ему, что то были перья птицы киви и что они считаются предметом роскоши. Эта птица получила название «Аптерикс»[185]. Величиной она всего лишь с курицу. От всех прочих птиц отличается она тем, что у нее совсем нет крыльев. Оперение у киви буровато-стального цвета, обитает она в низменных сырых местах и очень быстро бегает, что не мешает, однако, страстным охотникам-туземцам ловить ее. В наше время этот вид почти исчез.

С 6 по 14 февраля корвет шел вдоль берегов острова, а затем зашел в залив Изобилия. Но 16 февраля налетел шквальный ветер, и в течение полутора суток моряки сражались с бурей, помышляя всякую минуту о том, что корабль вот-вот пойдет ко дну.

К счастью, 19 февраля море успокоилось и установилась прекрасная погода. «Астролябия» находилась на противоположной стороне земли по отношению к Гибралтару, а на борту был всего лишь один больной!

Двадцатого февраля корвет прошел мимо мелких островов у входа в залив Хаураки, а на следующий день впереди по курсу показались острова Тауи-Ти-Рахи (названные Куком островами Бедных Рыцарей) и острые пики Теуары. 20 февраля «Астролябия» бросила якорь у Онангороа.

Вскоре Дюмон-Дюрвилю нанес визит знаменитый «рангатира», то есть вождь, по имени Ранги, сын некоего Текоке, главного вождя племени «пахиа». Это был устрашающего вида дикарь, хитрый и изворотливый, как мы бы сейчас сказали, продувная бестия. Правда, он дал довольно ценные сведения о топографии данного района и сообщил названия всех близлежащих островов на местном наречии, которыми Дюмон-Дюрвиль и заменил на картах пышные названия, данные капитаном Куком.

Корвет достаточно долго простоял в заливе Хаураки, и Ранги стал частым гостем Дюмон-Дюрвиля. С ним произошел довольно забавный случай (впрочем, весьма типичный) в момент, когда «Астролябия» снялась с якоря. Это случилось 10 марта. Ранги, как и другие вожди, вел себя на борту прилично и был относительно честен. Он много раз просил у Дюмон-Дюрвиля свинец для изготовления пуль, но тот всегда ему отказывал, так как запас металла на корабле был невелик. Однако в ту минуту, когда на «Астролябии» ставили паруса, Дюмон-Дюрвиля известили о том, что один из туземцев украл свинец от лота[186], забытого по небрежности на вантах[187]. Далее Дюмон-Дюрвиль повествует об этом событии вот что:

«Застигнутый на месте преступления туземец тотчас же вернул свою добычу безо всякого сопротивления и поспешил улизнуть. Тогда я обратился к Ранги и сказал суровым тоном, что такие поступки недостойны честных людей и что я буду наказывать воров самым безжалостным образом. Сей упрек и несомненная угроза, звучавшая в моем голосе, глубоко поразили вождя. Он извинился и принялся утверждать, что преступление было совершено без его ведома, да к тому же и не его соплеменником, а чужаком, пленником-рабом. Затем Ранги с униженным и жалким видом приблизился ко мне, вопрошая, не стану ли я наказывать его за это преступление. Я ответил, что на этот раз ему ничего не будет, и дружески с ним распрощался, чтобы заняться делами, так как корабль совершал в тот момент довольно сложный маневр. Некоторое время спустя звук наносимых изо всех сил ударов и жалобные крики, доносившиеся с пироги Ранги, вновь привлекли мое внимание. Я посмотрел в ту сторону и увидел, что Ранги и Тавити колотят по плащу, под которым будто бы находится человек. Но я без труда понял, что они бьют всего по скамейке в пироге. Они ломали эту комедию в течение нескольких минут, пока весло в руках Ранги не сломалось, а «человек» не свалился на дно лодки. Ранги же окликнул меня и сказал, что он только что убил вора. Он спросил, удовлетворен ли я, на что я ответил утвердительно, внутренне смеясь над хитростью дикарей, той самой хитростью, примеры которой встречаются и у представителей народов, стоящих на гораздо более высокой ступени цивилизации».

После пятидневной стоянки в Островной бухте (Бейоф-Айлендс) «Астролябия» покинула бурные прибрежные воды Новой Зеландии и направилась в более спокойный регион, ближе к экватору.

«Поверив рассказам наших предшественников и нашим собственным впечатлениям, оставшимся у нас после спокойного плавания на корвете «Кокий», мы надеялись наконец-то отдохнуть после столь тяжких трудов, ведь в этом районе в основном господствует очень приятный легкий восточный или юго-восточный бриз. Мы рисовали в нашем воображении весьма приятные для нашего взора картины и старались забыть о тех ужасных испытаниях, коим нас подвергла стихия. Уже трижды экспедиция была на грани полного провала, да нет, не провала, а гибели! Двадцать раз на нас обрушивались всей мощью ураганные ветры, и мы сумели исполнить свой долг только ценой огромных усилий. Но мы покидали берега Новой Зеландии с сознанием того, что наше здесь пребывание было заполнено благороднейшей работой, ибо огромная часть побережья была очень подробно и скрупулезно отражена на картах. С этих пор ни один географ не сможет говорить об этих больших островах Южных морей, не вспомнив об открытиях, совершенных в ходе плавания «Астролябии». Ради достижения такого результата можно забыть о любых опасностях и лишениях!» — записал в своем дневнике Дюмон-Дюрвиль.

Корвет «Астролябия» покинул Новую Зеландию 18 марта 1827 года и взял курс на острова Тонга, в виду которых и оказался 20 апреля. Но налетел ужасный шторм, и «Астролябии» пришлось отойти подальше в открытое море и провести там около двух дней. Вторая попытка приблизиться к вожделенному берегу была более удачной. Вскоре корабль подошел к проходу, который вел к стоянке в Пангам-Моду, где когда-то побывали Кук и д’Антркасто. «Астролябия» вошла в узкий проход между грядой рифов, о которую с невероятным грохотом разбивались волны, и берегом. Внезапно ветер стих, паруса опали, скорость хода резко уменьшилась. И корабль оказался пленником течения, которое несло его прямо на рифы! Здесь, среди огромных коралловых глыб невозможно было бросить якорь. Эти грозные скалы поднимались словно острые шипы со дна, готовые пропороть корабль, а между ними зияли глубокие пропасти, готовые поглотить творение рук человеческих.

Однако течение медленно, но верно продолжало увлекать «Астролябию» за собой, теперь уже унося корабль чуть в сторону от рифов. И все же корабль задел подводную скалу! Сильнейший удар сотряс корпус, нос задрался вверх… К счастью, корабль оказался достаточно крепким и снес вершину кораллового рифа, не получив при этом пробоины. Обшивка корвета оказалась столь прочной, что совершенно не пострадала. И все же гибель казалась неминуемой! Подул сильный ветер, по морю заходили большие волны, и с каждой минутой положение путешественников становилось все более отчаянным. В постоянной тревоге прошли целые сутки. Наконец море успокоилось и моряки получили возможность поставить паруса. Потеряв несколько якорей на каменистом дне, «Астролябия» в конце концов сумела стать на якорь в заливе Пангам-Моду четыре дня спустя.

Следует сказать, что якорь у французских моряков оставался один-единственный.

Как только изрядно потрепанный корвет застыл на месте, тотчас же завязались тесные отношения между гостями и хозяевами этих мест. Первым явился некий туземец по имени Буду-Додаи, даже не взявший на себя труд скрыть свою радость по поводу плачевного состояния корабля. Затем явились три англичанина, состоявшие на службе у большого вождя по имени Полон. Затем припожаловал сам Полон в сопровождении верховного вождя по имени Лавака. Всем им был оказан очень хороший прием, и они остались на борту.

Итак, по счастливой случайности в руках Дюмон-Дюрвиля оказались люди, которых можно было бы использовать в качестве заложников в том случае, если «Астролябия» все же пойдет ко дну, ведь восседавшие в пирогах туземцы с нескрываемым нетерпением дожидались момента, когда море позволит им сказочно обогатиться тем, что останется от корабля и от его команды.

К счастью, корабль оказался достаточно крепким, чтобы с честью выйти из ужасного положения. И когда вновь подувший ветерок позволил ему двигаться, маневрировать и покинуть полосу рифов, покрытую кружевом пены, разочарованные туземцы, обманувшиеся в своих надеждах, удовольствовались тем, что путем обмена получили жалкую частичку той богатейшей добычи, которую они рассчитывали получить целиком.

Начиная с 30 апреля туземцы проявляли к пришельцам довольно дружеские чувства и охотно шли на контакт. 9 мая Дюмон-Дюрвиль в сопровождении почти всех своих офицеров отправился с визитом к вождю Полону, который очень сердечно относился к белым. Однако на сей раз, принимая у себя офицеров, он был, против обыкновения, смущен и скован, что никак не вязалось с шумными и восторженными излияниями предыдущих дней. Столь резкая перемена в поведении возбудила подозрительность Дюмон-Дюрвиля, который стал испытывать живейшее беспокойство, так как оставил на «Астролябии» очень мало членов экипажа. Дюмон-Дюрвиль и офицеры не мешкая вернулись на борт, где все, к счастью, было в порядке.

Однако через несколько часов Дюмон-Дюрвиль узнал, что заподозрил он неладное не без оснований. Более того, его подозрения полностью подтвердились! Коварные туземцы составили целый заговор, целью которого было разом захватить всех офицеров. Тогда они могли бы легко договориться с матросами, тем более что часть экипажа уже возымела желание зажить беззаботной жизнью островитян. Как рассказал капитану боцман, заподозривший истину из-за нескольких слов, ненароком вырвавшихся из уст матросов, большинство рядовых членов команды подло предали своего командира и вступили в сговор с дикарями. Таким образом, опасность становилась еще большей, и необходимо было как можно скорее предпринять все меры, чтобы отвести беду.

К счастью, в самый последний момент Полон струсил. Счастливо избегнув западни, Дюмон-Дюрвиль дал себе слово более не быть столь неосторожным и не попадаться. Опасаясь, с другой стороны, бунта на корабле, он принял решение покинуть Тонгатабу как можно скорее.

Тринадцатого мая все было готово к отплытию, но туземцы внезапно напали на небольшой отряд моряков из десяти человек, среди которых находились гардемарины Дюмен и Фараге, причем безо всякого видимого повода. Эти недружественные, откровенно враждебные действия можно было объяснить только редкостной переменчивостью характера островитян, их широко известным коварством или просто желанием держать европейцев в плену.

На берег, на выручку, были посланы два отряда, но все усилия оказались тщетны. Французы даже понесли потери: был убит капрал морской пехоты Ришар, а один офицер был ранен.

Дюмон-Дюрвиль, чрезвычайно обеспокоенный судьбой матросов и захваченных вместе с ними офицеров, в конце концов потерял надежду на то, что туземцы освободят пленных добровольно, и решил применить силу. Он приказал поставить корвет напротив укрепленной деревни Мафога, где находились святилища местных богов и могилы вождей. Деревня эта считалась священной, как говорили дикари, «табу».

Укрепления, окружавшие деревню, хотя и были примитивны, но оказались очень прочными, и понадобилось бы производить многодневную осаду, чтобы вынудить туземцев сдаться и отпустить пленников. При ближайшем рассмотрении «фортификационных сооружений» туземцев Дюмон-Дюрвилю стало ясно, что они падут только в случае применения артиллерии. И пришлось стрелять из пушек. Пленники вернулись на корвет, впрочем, не все, так как двое, Ребуль и Симоне, решили остаться среди дикарей добровольно.

Капитуляция туземной деревни сопровождалась принесением в качестве жертвы большого количества бананов и свиней, дабы умилостивить разгневанных моряков.

Двадцать четвертого мая «Астролябия» покинула острова Дружбы, чье название звучало для французов как странная и грустная ирония.

Как и большинство островов Океании, остров Тонгатабу создан кораллами и покрыт очень толстым слоем перегноя. Поэтому растительность здесь пышна и просто великолепна. Кокосовые пальмы и бананы растут здесь с поразительной быстротой и достигают невероятных размеров. Сам остров довольно плоский, рельеф его однообразен, без гор и ущелий, в чем может убедиться любой, совершив десятиминутную прогулку. Его население насчитывает примерно семь тысяч человек явно выраженного полинезийского типа.

«В них сочетаются, — рассказывает Дюмон-Дюрвиль, — самые противоположные качества. Они великодушны, услужливы, гостеприимны, но вместе с тем жадны, дерзки и, в особенности, очень скрытны. В ту самую минуту, когда они осыпают вас ласками и проявлениями дружбы, они способны напасть на вас и ограбить, стоит только их жадности и самолюбию разыграться.

По своему развитию, но также и по своей злобности они намного превосходят жителей Таити. Мы не могли не восхищаться, в каком образцовом порядке содержат они свои плантации кавы, бананов и ямса, как чисто у них в домах, какие красивые и изящные изгороди окружают постройки, а также их искусством возведения укреплений, как в Мафоге, окруженной крепким частоколом и рвом шириной в пятнадцать — двадцать футов, до половины наполненным водой.

Мужчины заняты изготовлением оружия, рыболовных сетей и пирог. Женщины ткут ткани, которые они окрашивают в очень красивый коричневый цвет. Главной же их заботой является приготовление пищи, процесс, который здесь не лишен определенной рафинированности. Наши моряки высоко оценили качества такого кушанья, как свиная туша, приготовленная целиком при помощи раскаленных камней. Следует заметить, что свинина составляет основу всех завтраков, обедов и ужинов. Вокруг главного блюда располагают разнообразные плоды, вареный ямс, помещенный в половинки кокосовых орехов, корни таро и так далее. Все это подается на банановых листьях, и глава семьи режет мясо и распределяет куски. Позади пирующих стоят рабы и время от времени подают им наполненные пресной водой тыквы.

Все, и мужчины и женщины, сходят с ума по туалетам и являются большими модниками и модницами. Они натираются жиром (чем, в общем-то, злоупотребляют), прокалывают себе уши и изобретают самые необычные прически. Любимым их времяпровождением являются танцы, которым они предаются со всей страстью первобытных людей и во время исполнения коих доходят до полного изнеможения.

У туземцев самые общие и расплывчатые представления о религии, поэтому они и не нуждаются, строго говоря, в настоящих служителях культа. Таковым там может быть тот, кто пожелает, а для этого нужно всего лишь, чтобы на человека снизошло божественное вдохновение. Пока длится состояние полуэкстаза, человек является служителем культа, но, как только оно исчезает, он опять становится простым смертным. Обычно люди, на которых снизошло божественное вдохновение, принадлежат к низшим слоям местного общества…»

Корвет «Астролябия» покинул острова Тонга 22 мая, а уже 25-го оказался в виду самого южного острова архипелага Фиджи. Пирога, отошедшая от рифов Онгеа-Леву[188], приблизилась к «Астролябии», и пятеро туземцев, находившиеся в ней, поднялись на борт французского судна. Предводитель маленькой группы выступил вперед и обратился к Дюмон-Дюрвилю. Он сказал, что сам он уроженец Тонгатабу, но живет на острове Лакемба под покровительством местных вождей, так как занимается весьма выгодной для всех торговлей, и добавил, что некоторое время назад он на борту английского судна посетил Порт-Джексон, Новую Зеландию и Таити. Этот человек, отличавшийся приятными манерами, был отменно вежлив. Ему было около сорока пяти лет и звали его Муки. Среди сопровождающих находился также уроженец Гуама по имени Медиола. На Фиджи его доставил испанский корабль, прибывший туда за санталовым деревом. Испанцы бросили беднягу на незнакомом острове три года тому назад, и он скитался по островам в надежде найти корабль, который мог бы отвезти его на родину. Медиола умолял Дюмон-Дюрвиля позволить ему остаться на борту и легко добился согласия капитана. Муки тоже испросил у руководителя французской экспедиции дозволения добраться на «Астролябии» до острова Лакемба, и просьба его была удовлетворена.

Два новых пассажира оказались весьма полезными Дюмон-Дюрвилю, так как Муки очень хорошо знал, где расположены коварные рифы, а Медиола вообще прекрасно изучил весь архипелаг Фиджи. Кроме всего прочего, они сообщили капитану, что в прибрежных водах Лакембы, на дне, лежит якорь от потерпевшего кораблекрушение брига. «Астролябия» потеряла два якоря у островов Тонга, и Дюмон-Дюрвилю очень хотелось раздобыть новый. Поэтому, подойдя к Лакембе, он послал на разведку шлюпку под командованием лейтенанта Лоттена. Однако появившиеся на берегу туземцы вели себя столь агрессивно, что шлюпке пришлось срочно возвращаться назад, а самому кораблю уйти подальше в открытое море, так как туземцев было так много, что столкновение могло стать для французских моряков роковым.

Восемнадцать дней подряд, несмотря на отвратительную погоду и чрезвычайно бурное море, «Астролябия» шла среди островов архипелага Фиджи. Были открыты и нанесены на карту острова Лакемба, Мбенга, Кандаву, Ватулеле, Моала, Онгеа-Леву, Вити-Леву, то есть южная часть архипелага, до той поры совершенно неизвестная.

По мнению Дюмон-Дюрвиля, местные жители относятся к переходной группе между медно-красной, или полинезийской, расой и черной, или меланезийской. Все они, разумеется, каннибалы и даже похваляются этим.

«Астролябия» взяла курс на Картерет и прошла мимо островов Эрронан[189] и Анейтьюм, группы Лоялти (Луайоте), крохотных островов Бопре, рифов Астролаб, острова Ибну и цепи рифов около северных берегов Новой Каледонии. Оттуда Дюмон-Дюрвиль за шесть дней добрался до архипелага Луизиады и собирался направиться к Торресову проливу, как было указано в инструкциях, но погода была столь ненастной, что он отступил от предписанного маршрута из-за неблагоприятного стечения обстоятельств. Дюмон-Дюрвиль решил исследовать южное побережье Новой Британии и северное — Новой Гвинеи.

Испытывая нехватку пресной воды и топлива, Дюмон-Дюрвиль направился сначала к берегам Новой Ирландии, пройдя по пути мимо острова Россел. Наконец 5 июля корабль вошел в гавань Картерет при очень густом тумане, причем несколько раз «Астролябия» была на грани гибели.

Корвет простоял в гавани с 5 по 19 июля. Вскоре показались и туземцы, числом не более двадцати. Эти несчастные составляли, видимо, население этих пустынных мест. Жалкие подобия человека, совершенно неразвитые, эти существа тупо смотрели на пришельцев, не проявляя ни малейшего любопытства к тем предметам, что им показывали. Они были очень уродливы, чернокожи, грубы, словом, настоящие животные. Французам не удалось получить от них хотя бы самую малость путем обмена.

Девятнадцатого июля корвет снялся с якоря и отправился исследовать южный берег Новой Британии, виденный когда-то лишь издали Дампиром. Исследователям страшно мешали туманы и дожди, а также сильные ветры, вынуждавшие Дюмон-Дюрвиля держаться довольно далеко от берега из боязни сесть на мель или напороться на рифы.

«Нужно самим побывать в этих местах, — писал Дюмон-Дюрвиль, — и оказаться в тех же условиях, чтобы составить себе верное представление о совершенно невероятных тамошних ливнях; нужно, кроме того, чтобы вам пришлось выполнять те же работы, что были вынуждены выполнять мы, и только тогда вы вполне здраво сможете судить о том, с какими заботами и тревогами сопряжено подобное плавание. Лишь в редких случаях видимость превышала сто туазов, и наши маневры поневоле были очень неуверенными, так как наше истинное местоположение оставалось для нас загадкой. В общем, вся наша работа у берегов Новой Британии, несмотря на невероятные усилия, коих она нам стоила, и опасности, которым подвергалась «Астролябия», намного уступает в точности остальным съемкам местности, проведенным во время этой кампании».

Дюмон-Дюрвиль был вынужден пройти через пролив Дампир, хотя и очень не хотел этого. И не зря, ибо два раза «Астролябия» застревала на рифах. Корабль прошел мимо островов Схаутен[190], бухты Нападения, залива Гумбольдт, островов Предателей, скал Арфак и наконец стал на якорь в гавани Дорен.

Тотчас же в своих пирогах прибыли папуасы. Они узнали и корабль, посещавший эту гавань три года назад, и тех, кто совершал на нем плавание под началом капитана Дюперре, но на сей раз они встретили гостей без особого восторга. В обмен они предлагали райских птиц и требовали непомерную плату.

Дюмон-Дюрвиль считал, что население этих мест очень смешанное, и делил их на три большие группы: папуасов, метисов и альфурусов, сходных с австралийским типом и, по-видимому, являющихся коренными обитателями данного района.

Стоянка не представляла особого интереса и не давала большого урожая новых сведений и находок.

Пятого сентября «Астролябия» покинула Новую Гвинею и взяла курс на остров Амбоина, куда и прибыла 24 сентября. Голландские власти оказали Дюмон-Дюрвилю и офицерам корабля исключительно теплый прием. Корвет, сильно пострадавший во время очень тяжелого плавания, нуждался в ремонте. Дюмон-Дюрвиль нашел на складах порта все необходимое для того, чтобы устранить ущерб, нанесенный «Астролябии» скалами у Тонгатабу, а натуралисты, проведя несколько экскурсий в глубь острова, сумели пополнить свои коллекции.

Корабль был отремонтирован, припасы восполнены, а утомленная, почти деморализованная бесконечными опасностями команда хорошо отдохнула, набралась сил и вновь обрела уверенность в себе. 10 октября «Астролябия» покинула Амбоину и направилась к берегам Тасмании (ранее называвшейся Землей Ван-Димена). Дюмон-Дюрвиль хотел посетить Хобарт-Таун[191], который во времена д’Антркасто был всего лишь жалкой кучкой хижин. Туда со времен Бодена не заходил ни один французский корабль.

Преодолев 1700 лье за 76 дней, корвет вошел в гавань 17 декабря 1827 года. Еще не став на якорь, Дюмон-Дюрвиль во время беседы с лоцманом вдруг узнал нечто новое об экспедиции Лаперуза. Лоцман спросил Дюмон-Дюрвиля, дошли ли до него вести о пропавшей французской экспедиции.

«Получив от меня отрицательный ответ, — писал Дюмон-Дюрвиль, — лоцман поведал мне о том, что капитан одного английского судна, по имени Питер Диллон, совсем недавно нашел останки корабля Лаперуза у какого-то острова в Тихом океане и что он привез оттуда не только вещественные доказательства, но будто бы даже одного из потерпевших кораблекрушение, матроса, уроженца Пруссии. Этот маловразумительный рассказ показался мне досужим вымыслом, способным отодвинуть на задний план все слухи, что в течение сорока лет после исчезновения экспедиции Лаперуза постоянно возникали то там, то сям».

Но лоцман стоял на своем и уговорил Дюмон-Дюрвиля расспросить некоего господина Келли, бывшего капитана дальнего плавания. При встрече этот последний полностью подтвердил рассказ лоцмана, за исключением момента, касавшегося возвращенного на родину матроса.

«Я узнал, — продолжал Дюмон-Дюрвиль, — что господин Диллон, капитан небольшого торгового судна, действительно нашел на Тикопии, маленьком островке архипелага Эспириту-Санто, неоспоримые свидетельства того, что Лаперуз потерпел кораблекрушение у острова Ваникоро (архипелаг Санта-Крус). Он даже привез эфес шпаги, принадлежавшей, по его предположению, самому несчастному руководителю экспедиции. Прибыв в Калькутту, Диллон доложил о своих находках губернатору, и тот немедленно отправил его обратно за счет Вест-Индской компании, с тем чтобы он посетил место кораблекрушения и забрал с Ваникоро французов, если кто-либо сумел выжить. Келли добавил также, что он лично знаком с Диллоном и полностью ему доверяет.

Можете себе представить, господа, с каким интересом я выслушал сообщение господина Келли! Ведь таким образом оказывался сорван покров тайны, столь долго окутывавший трагическую судьбу Лаперуза и его спутников! Счастливый случай помог какому-то безвестному английскому капитану совершить это великое открытие, а в данный момент он, судя по всему, должен был находиться на месте катастрофы. Как же я ему завидовал! Как сожалел я о том, что роковое стечение обстоятельств не позволило мне ранее узнать о находках Диллона на Тикопии! Кстати, должен заметить, что мои спутники не поверили рассказам лоцмана и господина Келли и говорили о них шутливым тоном, как о какой-то сказке».

Вот факты, сообщенные Диллоном. Они свидетельствуют о последних минутах экспедиции Лаперуза и слишком интересуют нас, французов, чтобы можно было обойти их молчанием.

Во время стоянки у островов Фиджи корабль Вест-Индской компании «Хантер» взял на борт в 1813 году матроса-немца по имени Мартин Бушарт, одну женщину-туземку, его жену, и одного матроса-шутника, индийца по происхождению, по имени Ашулия, которых местные жители собирались съесть, как они уже поступили со всеми матросами-европейцами, бежавшими с кораблей и обосновавшимися на островах. Эти трое несчастных просили лишь о том, чтобы их взяли на борт и высадили на первом обитаемом острове. Капитан «Хантера» выполнил их просьбу и высадил на острове Тикопиа, находящемся на 12°15′ южной широты и 169° восточной долготы.

Тринадцать лет спустя Диллон, служивший прежде на «Хантере», оказался в этом районе на борту корабля, тоже принадлежавшего Вест-Индской компании, и захотел узнать, что произошло с этой троицей. Он нашел их счастливыми и довольными, ведущими спокойную жизнь среди мирных обитателей Тикопии. Матрос-немец продал Диллону серебряный эфес шпаги, украшенный вензелем. Разумеется, заинтригованный Диллон осведомился, каким образом сей предмет попал в руки к немцу. Мартин Бушарт рассказал, что когда он попал на Тикопию, то обнаружил у туземцев большое количество железных предметов, доставленных, по их словам, с группы островов Малликолло, расположенных к западу, на расстоянии двух дней плавания на пироге.

Индиец-шутник, тоже допрошенный Диллоном, в свой черед сказал, что шесть лет тому назад плавал на Малликолло и видел там двух очень старых белых из команды потерпевшего кораблекрушение судна.

Диллон сделал вывод, что речь идет об исчезнувшей экспедиции Лаперуза, и тотчас же отправился к Малликолло.

Немец согласился его сопровождать, и вскоре они оказались около острова, который д’Антркасто назвал островом Решерш. К сожалению, полный штиль и нехватка продовольствия не позволили Диллону пристать к берегу.

Однако Диллон не был обескуражен неудачей. Он вернулся в Калькутту, сделал подробный доклад обо всех известных ему фактах английскому губернатору и сумел того заинтересовать до такой степени, что был снаряжен корабль, специально предназначенный для продолжения поисков. Губернатор полностью одобрил планы Диллона и доверил ему судно. Диллон взял курс на Тикопию, куда прибыл в конце августа 1827 года. Там он нанял в качестве лоцмана и переводчика некоего туземца, который провел пять лет на Малликолло и прекрасно знал весь этот изобиловавший опасностями район. Этому туземцу были известны также подробности кораблекрушения.

Прибыв на Малликолло, Диллон сумел узнать от стариков, что сорок лет назад корабль белых людей налетел на рифы у острова Ваникоро и затонул. Часть команды погибла от рук туземцев, а часть сожрали акулы. На следующую ночь еще один корабль напоролся на те же рифы и тоже затонул. Члены экипажа сумели добраться до берега, построили из останков корабля маленькое судно и через некоторое время уплыли на нем в неизвестном направлении. Правда, двое тогда решили остаться на острове. Один из оставшихся умер, а второй переселился на другой остров.

Туземцы говорили, что белые, спасшиеся со второго корабля, прожили на острове около пяти месяцев, пока не построили свой корабль, и о них стали рассказывать настоящие легенды. Туземцы Малликолло считали их сверхъестественными существами. Утверждению таких взглядов немало способствовало весьма странное, на взгляд дикарей, поведение белых, ибо они, по словам туземцев, часто беседовали с луной и звездами при помощи длинной трубы. У них были огромные носы, а некоторые все время стояли навытяжку с железной палкой в руках. Так запечатлелись в памяти дикарей астрономические наблюдения, треуголки и часовые с «Астролябии» и «Буссоли».

Диллон собрал множество реликвий, напоминавших об этой экспедиции. Он также увидел на дне, на коралловой отмели, в том месте, где корабль налетел на риф, бронзовые пушки, корабельный колокол и всякие обломки. Он сумел достать эти драгоценные предметы со дна, а также выкупил что мог у туземцев и доставил все найденное в Калькутту, где эти находки вызвали огромный интерес. Руководство Вест-Индской компании приняло решение доставить все найденное в Лондон для дальнейшей передачи французскому правительству. Сия почетная миссия была возложена на капитана Диллона, и он доставил все реликвии в Париж в 1828 году, где они и были выставлены для всеобщего обозрения в Военно-морском музее. Король Франции Карл X горячо поблагодарил Диллона за труды и назначил ему пожизненную пенсию в четыре тысячи франков.

Если и оставались еще скептики, сомневавшиеся в том, что Диллон доставил в Париж все, что осталось от экспедиции Лаперуза, то они должны были склониться перед приговором графа Лессепса, единственного оставшегося в живых спутника Лаперуза, который был обязан своим спасением тому, что высадился на Камчатке, с тем чтобы через Сибирь и Россию доставить во Францию по суше отчет о первой части путешествия. Господин Лессепс официально опознал пушку и резную корму «Буссоли». В то же время на одном из серебряных подсвечников различили герб ботаника Колиньона.

Узнав о находках Диллона, Дюмон-Дюрвиль поднял паруса, чтобы отправиться к острову Тикопиа. К сожалению, он не знал точных координат этого острова, так как либо по чистой случайности, либо из боязни, что его кто-то опередит, Диллон не указал ни точного местоположения Ваникоро, ни пути, которым он шел туда.

Дюмон-Дюрвиль на две недели стал на якорь в гавани Хобарт-Таун и покинул ее 4 января 1828 года. После довольно спокойного плавания, во время которого Дюмон-Дюрвиль прошел мимо островов Филиппа и Норфолк, скалистого острова Матью, одиноких вулканических островов Эрронан, Митре и Схени, вечером 9 февраля впереди показался остров Тикопиа, маленький клочок суши окружностью в три-четыре мили, в центре которого возвышалась довольно островерхая гора, сплошь поросшая зеленью. Приближаться к нему надо было с большой осторожностью, так как с некоторых сторон о берег непрерывно с ревом разбивались грозные волны.

В борьбе со стихией прошла ночь, а утром была замечена лодка, в которой сидели три человека. Один из них был явно европеец. То оказался немец Бушарт, сопровождавший недавно Диллона к острову Ваникоро. Он сообщил Дюмон-Дюрвилю, что на острове не осталось больше ни одного живого француза, так как последний из потерпевших кораблекрушение умер в прошлом году. Сначала он согласился стать гидом французской экспедиции и привести «Астролябию» к Ваникоро, но затем в самый последний момент передумал. К счастью, два англичанина, сбежавшие с военных кораблей, заявили, что готовы занять место немца, и Дюмон-Дюрвиль их охотно нанял, тем более что они жили на островах больше года и довольно сносно объяснялись на местном наречии.

Собрав на Тикопии все нужные сведения, Дюмон-Дюрвиль приказал взять курс на Ваникоро. На борту «Астролябии» по чистой случайности остались пять аборигенов с Тикопии, которые не смогли вернуться к себе домой, когда корабль снялся с якоря. Капитан «Астролябии» оставил в своем дневнике несколько строк, посвященных этим мягким и услужливым людям, своим характером напоминавшим обитателей островов Тонга. Спутники Дюмон-Дюрвиля, ступившие на берег Тикопии, очень удивлялись тому, что такие рослые и наделенные недюжинной силой мужчины могут радоваться любым пустякам словно малые дети. Свою радость обитатели Тикопии выражали громким смехом, прыжками на месте и приплясыванием, а также они трясли своими длинными волосами точь-в-точь как молодые петушки потряхивают своими гребешками. Они собирали цветы и плели из них гирлянды, а затем украшали ими себя и своих гостей.

На этом острове все дышало невинной радостью натур простых, юных и беззаботных. Казалось, им очень нравились европейцы. Они очень сожалели о том, что англичане их покидают, и всячески уговаривали гостей остаться. Туземцы пытались даже склонить французских матросов покинуть «Астролябию» и поселиться вместе с ними.

Вечером того дня, когда «Астролябия» покинула Тикопию, вдалеке, на расстоянии приблизительно шестидесяти миль, показались вершины гор Ваникоро. Так как этот остров окружен цепью рифов, то оказалось, что довольно трудно найти проход, чтобы войти в бухту Осили, где совсем недавно стоял на якоре Диллон.

Место кораблекрушения находилось с противоположной стороны острова. Сначала Дюмон-Дюрвиля преследовали неудачи, так как получить какие-либо сведения от местных жителей, жадных, наглых и коварных, было очень трудно. После двухдневных переговоров один старик признал, что белые, высадившиеся на берег у деревни Вану, были встречены градом стрел. По его словам, завязалась кровавая битва, в ходе которой погибли многие туземцы и все «мара», то есть белые, были перебиты. Черепа белых туземцы зарыли на берегу у Вану, а их кости они использовали для производства наконечников стрел.

Большой баркас вышел в море, чтобы попытаться найти место кораблекрушения, но первая попытка оказалась неудачной. Во второй раз на том же баркасе отправился заместитель Дюмон-Дюрвиля Жакино. Проведя долгие и безрезультатные переговоры с обитателями деревень Вану и Нама, Жакино додумался развернуть перед туземцами большой кусок красной ткани. Увидев это сокровище, один из аборигенов забрался в баркас и предложил свои услуги в качестве гида, попросив в награду кусок драгоценной ткани. Сделка была заключена, и туземец тотчас же принялся показывать дорогу.

Цепь рифов образует вокруг Ваникоро нечто вроде защитного пояса, на расстоянии примерно двух-трех миль от берега. Около Ваникоро находятся еще два маленьких островка Пайон и Амби, и здесь рифы подступают к самому Ваникоро очень близко и располагаются на расстоянии всего лишь одной мили. Именно здесь, в некоем подобии прохода между подводными скалами, туземец и подал знак остановиться, а затем стал указывать на дно. И действительно, на глубине четырех-пяти метров французы различили облепленные кораллами и водорослями якоря, пушки, ядра и прочие предметы, в том числе и многочисленные свинцовые бляхи. При виде сего печального зрелища все сомнения рассеялись: это было то, что осталось от кораблей Лаперуза.

Время пощадило только предметы из железа, меди и свинца, а все деревянные части исчезли под воздействием волн и морских организмов. Расположение якорей позволяло сделать вывод, что четыре из них пошли ко дну вместе с кораблем, тогда как два других были сброшены в надежде стать на якорь. Вид места происшествия заставлял предположить, что корабль, совершив попытку проникнуть за цепь рифов по узкому проходу, застрял и не мог сняться со скалы, что и привело к его гибели.

По рассказам дикарей выходило, правда, что команда этого судна смогла спастись, высадиться на островок Пайон и там построить новое небольшое судно, в то время как второй корабль разбился за цепью рифов и вся его команда погибла.

Жакино купил у туземцев множество предметов, среди которых были крюк от багра, кусок цепи от громоотвода, медная мерка для пороха, ножка от научного инструмента или медного подсвечника, какой-то сосуд кубической формы, тоже медный, и большая железная болванка весом в сто фунтов. Желая получить какие-нибудь более веские доказательства, Дюмон-Дюрвиль решил отправить баркас к Пайону и поднять со дна пушку и якорь, которые станут свидетельством того, что в этом месте потерпела кораблекрушение экспедиция Лаперуза.

Третьего марта «Астролябия» покинула бухту Осили и стала на якорь в бухте Маневаи. Баркас вышел в море и на следующий день вернулся с трофеями. С рифов сняли якорь весом девятьсот килограммов, сильно заржавевший и покрытый коралловыми наростами, бронзовый фальконет (в таком же состоянии), короткоствольную чугунную пушку и медный мушкетон[192], гораздо лучше сохранившийся, чем все другие предметы. Следует сказать, что на фальконете и на мушкетоне сохранились их номера. Также были подняты со дна свинцовая болванка, большая свинцовая пластина, одна из тех, что были на кораблях в качестве балласта, осколки фарфоровой посуды, остатки чайника и так далее.

Все эти предметы, как и те, что были собраны Диллоном, выставлены в залах Военно-морского музея и Лувра.

Дюмон-Дюрвиль не хотел покидать Ваникоро, не воздвигнув там хотя бы скромного обелиска в память о моряках, до конца выполнивших свой долг. Он хотел отметить тот факт, что «Астролябия» посетила место кораблекрушения, а также выразить безграничную скорбь французов прежде, чем Франция возведет на этом месте солидный памятник, гораздо более достойный ее силы и могущества.

Обелиск был установлен на том самом рифе, у которого разбился один из кораблей, под купой мангровых деревьев. Он представлял собой четырехгранную призму высотой в два метра, сложенную из коралловых глыб, на которой стояла четырехгранная пирамида таких же размеров.

Четырнадцатого марта все работы были завершены. Надпись, сделанная большими буквами на свинцовой дощечке, гласила:

АМЯТИ

АПЕРУЗА

И ЕГО СПУТНИКОВ

«СТРОЛЯБИЯ»

14 МАРТА 1828.

Открыли обелиск в торжественной обстановке, в присутствии всей команды в парадной форме и при полном вооружении. Был произведен артиллерийский салют двадцать одним залпом.

Миссия «Астролябии» была выполнена, и Дюмон-Дюрвиль стал торопиться с отплытием. Нездоровый климат Ваникоро оказал ужасное действие на состояние команды «Астролябии». Ситуация ухудшилась еще из-за страшной сырости, вызванной бесконечными ливнями. Не менее 25 человек уже свалила на койки жестокая лихорадка. Другие тоже чувствовали себя плохо, и Дюмон-Дюрвилю потребовалось сделать сверхъестественные усилия, чтобы выполнить свой тяжелый долг начальника экспедиции.

Ко всему прочему капитан был крайне обеспокоен поведением туземцев, становившихся с каждым днем все более наглыми. Он с тревогой задавал себе вопрос, что произойдет в том случае, если придется отражать нападение столь малыми силами, коих и так едва хватало для совершения маневров. Последние мгновения, проведенные на этой стоянке, оказались просто критическими. Вот что написано в отчете Дюмон-Дюрвиля:

«Я был очень удивлен, когда около восьми часов заметил, что к нам направляются 6 пирог с Теваи. Еще больше меня поразил тот факт, что двое-трое жителей Маневаи, находившиеся на корабле, казалось, ничуть не были напуганы их появлением, хотя всего лишь несколько дней назад говорили мне, что обитатели Теваи — их заклятые враги. Я высказал мое недоумение людям с Маневаи, но они лишь как-то двусмысленно захохотали и заявили, что заключили мир с обитателями Теваи, а сейчас, мол, те везут нам кокосы. Но вскоре я увидел, что вновь прибывшие не привезли с собой ничего, кроме отлично сделанных луков и стрел. Два или три туземца с решительным видом поднялись на борт и приблизились к главному люку, чтобы заглянуть в кубрик и удостовериться в количестве больных. Их глаза заблестели от какой-то дьявольской радости. В ту же минуту несколько членов экипажа сообщили мне, что находившиеся на корабле жители Маневаи проделывали то же самое в течение трех-четырех последних дней. Грессьен, с утра следивший за передвижениями туземцев, заверил меня, что видел, как воины обоих племен встретились на берегу и долго о чем-то совещались. Подобные действия свидетельствовали о самых вероломных намерениях, и я счел, что нам грозит очень серьезная опасность. Я немедленно приказал туземцам покинуть корвет и вернуться в свои пироги. Они имели наглость с гордым и угрожающим видом посмотреть на меня, как бы предупреждая, чтобы я не настаивал на выполнении моего приказа и не применял силу. Я ограничился тем, что распорядился открыть оружейный склад, обычно тщательно запертый, и с грозным видом указал на него пальцем, другой же рукой я указывал дикарям на их пироги. Вид двадцати блестящих мушкетов, чья смертоносная сила уже была известна туземцам, привел негодяев в трепет, и они освободили нас от своего зловещего присутствия».

Прежде чем расстаться с этими печальными местами, перескажем в нескольких строках впечатления, оставшиеся у отважного капитана «Астролябии» от посещения Ваникоро.

Группа Ваникоро, или Лаперуза, как ее называет Диллон, состоит из двух островов: Решерш и Теваи. Первый имеет в окружности 30 миль, второй — около 9 миль. Оба острова относительно гористые, покрыты почти до самого берега непроходимыми лесами и окаймлены кольцом рифов окружностью в 36 миль, где лишь в некоторых местах есть узкие проходы. Обитатели, числом не более 1200–1500 человек, люди тщедушные, на вид хрупкие, с грязновато-черной кожей. У них очень узкие лбы, странно суженные у висков. Как мы уже говорили, кожа у них грязная, шершавая, покрытая какими-то язвами и производит отталкивающее впечатление. Что касается моральных качеств островитян, то они коварны, трусливы, свирепы, лживы и алчны.

Даже в молодости женщины уродливы, но в зрелом возрасте они становятся просто безобразными. Не будем…

Местный климат, губительный для европейцев, не оказывает благотворного действия и на сих отвратительных островитян. Среди них практически нет стариков. Кажется, все, и взрослые и дети, страдают от жестокой лихорадки. К тому же у всех имеются признаки худосочия, столь заметные тем, кто знаком с ущербом, который наносит человеку малярия.

Одним словом, Ваникоро навсегда останется лишь местом упокоения знаменитого Лаперуза.

Семнадцатого марта «Астролябия» вырвалась наконец из плена рифов, опоясывающих Ваникоро. Капитан Дюмон-Дюрвиль намеревался отправиться в Порт-Джексон, чтобы там ослабленная болезнями команда могла отдохнуть и набраться сил. Но состояние экипажа было таково, что корабль вынужден был взять курс на Гуам, куда и прибыл 2 мая, имея на борту сорок больных.

Испанский губернатор оказал французам самый теплый прием. Молодой человек по имени Медиола, подобранный экспедицией на Тонгатабу, смог наконец увидеться со своими родными, давным-давно считавшими его умершим.

«Астролябия» простояла на якоре до 29 мая и отбыла к берегам Амбоины, хотя больным было еще далеко до полного выздоровления. Горячий прием, оказанный членам экспедиции генерал-губернатором Молуккских островов Маркусом, а также другими голландскими чиновниками, обильное питание, состоявшее из свежих овощей, фруктов и мяса, и полный покой совершили чудо, так что вскоре здоровье моряков, людей крепких и выносливых, полностью восстановилось.

В это время Дюмон-Дюрвиль получил известия из Франции. Он питал надежду на то, что работы экспедиции, перенесенные тяготы и отлично исполненный долг будут по достоинству оценены министерством военно-морского флота, но надежды оказались тщетны. Ни труды участников экспедиции, ни те лишения и опасности, коим они подвергались, не были оценены, причем до такой степени, что ни один из офицеров, несмотря на представления Дюмон-Дюрвиля, не получил повышения в чине.

«Астролябия» снялась с якоря и вместе с небольшим судном, на котором находился любезный генерал-губернатор, направилась в гавань Манадо на острове Целебес (Сулавеси), куда оба корабля и прибыли 27 июля. Как всегда предупредительный, губернатор Маркус смог достать для Дюмон-Дюрвиля двух чудесных бабирусс (диких свиней), одного сапиутана (животное, напоминающее небольшую корову с рогами, как у антилопы), змей, птиц, рыб, насекомых, растения, короче говоря, замечательные образцы, значительно пополнившие естественно-научную коллекцию экспедиции.

Климат Манадо не был благоприятен для больных лихорадкой, и Дюмон-Дюрвиль решил сократить время пребывания в этой гавани. 4 августа «Астролябия» снялась с якоря и 27-го прибыла в Батавию, простояла там три дня и пустилась в обратный путь. 29 сентября корабль подошел к берегам Маврикия.

В то время когда «Астролябия» стояла на рейде Порт-Луи, в гавань вошло судно «Байоннез», получившее задание отправиться к Ваникоро и отыскать там следы экспедиции Лаперуза. Капитан Легоаран, командовавший судном, рассказал Дюмон-Дюрвилю, что даже не пытался проникнуть за цепь рифов и ограничился посылкой на разведку шлюпок. Он поведал также, что туземцы сохранили памятник, возведенный Дюмон-Дюрвилем, в целости и сохранности и даже объявили его «табу». Дикари с большим трудом позволили морякам с «Байоннеза» прикрепить к обелиску медную памятную табличку.

Простояв в гавани Порт-Луи 51 день, «Астролябия» снялась с якоря, обогнула мыс Доброй Надежды, прошла к острову Святой Елены, затем совершила остановку у острова Вознесения и 25 марта прибыла в Марсель, проведя в море ровно 35 месяцев.

Дюмон-Дюрвиль привез во Францию 65 новых карт, многие тысячи этнографических зарисовок, 10 тысяч образцов животного мира, 7 тысяч видов растений и бесчисленное множество образцов минералов. Уже по этому можно судить, какое огромное значение для науки имели результаты этой экспедиции, добытые ценой таких тяжких трудов, а иногда и с риском для жизни.

«Это рискованное плавание, — написал в своих мемуарах Дюмон-Дюрвиль, — превзошло все предыдущие не только по количеству опасностей, которым мы подвергались, а также и по серьезности этих опасностей, но и по обилию и глубине полученных результатов по всем областям знаний. Железная воля никогда не позволяла мне отступать перед препятствиями, каковы бы они ни были. Раз навсегда принятое решение погибнуть или добиться успеха не оставило во мне места для каких-либо колебаний и нерешительности. Двадцать раз видел я «Астролябию» на грани гибели, не сохраняя в глубине души никакой надежды на спасение. Тысячу раз рисковал я жизнью моих спутников, чтобы достигнуть цели, поставленной передо мной инструкциями, и я могу утверждать, что в течение двух лет мы ежедневно подвергались большему количеству реальных угроз, чем может возникнуть во время самого длительного перехода при обычном плавании. Офицеры, смелые, исполненные благородства и сознания долга, прекрасно отдавали себе отчет, каким опасностям я подвергал их изо дня в день, но они хранили молчание и выполняли свои обязанности».

Доклад об этом замечательном плавании был опубликован за счет государства, а сам Дюмон-Дюрвиль 8 августа 1829 года получил чин капитана I ранга.

Плавание на «Астролябии» и «Зеле»

Желая пополнить сведения, собранные им самим и другими мореплавателями о недостаточно исследованных районах, Дюмон-Дюрвиль составил грандиозный проект. На сей раз речь шла о том, чтобы пересечь семьдесят четвертую параллель и как можно ближе подойти к Южному полюсу.

Было начало 1837 года. Тогдашний министр, относившийся к знаменитому мореплавателю с гораздо большим пиететом, чем его предшественники, занимавшие министерское кресло во времена реставрации, немедленно одобрил планы Дюмон-Дюрвиля и всячески поддерживал его в дальнейшем.

Сам король Луи-Филипп заинтересовался новой экспедицией, поэтому все приготовления шли очень быстро и безо всяких затруднений. В распоряжение Дюмон-Дюрвиля были предоставлены два корвета: его старушка «Астролябия», верная и отважная спутница, разделившая с ним все тяготы и всю славу, и «Зеле» («Усердный»), где капитаном стал его бывший помощник Жакино, которому он доверял целиком и полностью. На корабли погрузили все запасы, которые были признаны необходимыми в ходе экспедиций последних лет. Запасы эти были очень велики и упакованы со всем тщанием, чтобы избежать порчи. В числе офицеров, тогда почти никому не известных, находились Куван-Дебуа, Дюбузе, Тарди де Монтравель, Периго, впоследствии ставшие адмиралами. Команды, подобранные с большой осторожностью, были достойны своих руководителей, которых неустрашимый глава экспедиции хорошо знал и высоко ценил.

Седьмого сентября 1837 года корветы покинули Тулон и после непродолжительного плавания стали на якорь у берегов острова Тенерифе. Члены экспедиции совершили восхождение на главную вершину острова. 12 октября вышли в море, чтобы как можно скорее достичь полярных областей. 13 ноября оба корабля стали на якорь на рейде Рио-де-Жанейро, но на следующий день продолжили путь и 12 декабря подошли к Магелланову проливу, где Дюмон-Дюрвиль хотел провести детальные гидрографические исследования.

В ходе этого трудного плавания, когда постоянно возникали всякие препятствия и ежечасно требовалось проявлять выдержку, невозмутимость и спокойствие, Дюмон-Дюрвиль проявил себя как несравненный мастер маневра, чьи отвага, хладнокровие и огромные знания изумляли и приводили в восхищение спутников.

Посвятив целый месяц гидрографическим изысканиям, оба корабля, стоявшие на якоре в Пуэрто-Амбре, вышли в море 11 января 1838 года и взяли курс зюйд-ост, к тому району, где англичанин Джеймс Уэдделл в 1823 году сумел достичь самой южной точки, куда до него прежде не доходил ни один мореплаватель.

Восемнадцатого января показались плавучие льды, среди которых кораблям предстояло вскоре лавировать. Одна из ледяных глыб достигала двадцати пяти метров в высоту. На следующий день количество ледяных глыб увеличилось. Наконец 22 января путь кораблям, достигшим 65° южной широты и 47°30′ западной долготы, преградили сплошные льды, простиравшиеся до самого горизонта в направлении с юго-запада на северо-восток. В течение нескольких дней суда следовали вдоль кромки ледяных полей до Оркнейских островов, где устроили недельную стоянку для проведения гидрографических работ.

Второго февраля Дюмон-Дюрвиль решил все же пробиться дальше к югу. Уже 4 февраля, находясь на 62° южной широты, корабли оказались у края сплошных льдов. Заметив впереди нечто вроде узкого прохода, Дюмон-Дюрвиль отдал приказ обоим кораблям следовать туда, но вскоре понял всю опрометчивость своего решения, так как суда оказались зажатыми во льдах, все теснее и теснее смыкавшихся вокруг них. К тому же мороз все усиливался, что грозило морякам гибелью, ибо, смерзаясь в монолит, льды могли раздавить корабли. Только благодаря сверхъестественным усилиям всей команды французские путешественники смогли избежать ужасной опасности. Им пришлось крушить лед при помощи ломов и пешней и прорубать путь на протяжении более двух миль, на что ушло около восьми часов, а затем корветы стали пробивать себе путь корпусами.

Вырвавшись из ледового плена, «Астролябия» и «Зеле» продолжили путь вдоль кромки льдов, следуя с запада на восток, но на протяжении трехсот миль не нашли прохода к югу. 14 февраля, достигнув 33° западной долготы и увидев, что ледяной барьер уходит на север, по направлению к Сандвичевым островам, Дюмон-Дюрвиль счел дальнейшие попытки пробиться на юг бесполезными и приказал взять курс на запад, чтобы уточнить координаты Оркнейских островов и восточной части Шетландского архипелага, а затем еще раз попробовать пройти на юг, к загадочным южным землям с их покрытыми вечными снегами вершинами, склоны которых иногда блестят под слабыми лучами неяркого полярного солнца, к тем самым заветным землям, которым китобои дали название «Земли Палмера» и «Земли Троицы».

Двадцать седьмого февраля, после долгого перехода к югу среди дрейфующих льдов, члены экспедиции сумели нанести на карту точные очертания островов, находящихся между 63–64° южной широты и 58–62° западной долготы. Эти два жалких клочка суши, постоянно покрытые снегами и льдом, получили название Земли Луи-Филиппа и острова Жуэнвиль.

Так, в тяжких трудах, проходило время. К нужде и лишениям прибавилась болезнь. Цинга стала косить офицеров и матросов с такой силой и скоростью, что пришлось как можно скорее покидать эту зловещую ледяную пустыню и добираться до гостеприимных берегов Чили. Корветы стали на якорь сначала в бухте Консепсьон, а затем — в Вальпараисо. Вскоре больные выздоровели, и в начале июня «Астролябия» и «Зеле» уже летели по волнам Тихого океана.

На пути от Вальпараисо до островов Гамбье в Полинезии моряки повстречали всего лишь один остров, прославившийся тем, что на нем долгое время находился в гордом одиночестве матрос Селькирк. То был остров Хуан-Фернандес[193].

На островах Гамбье, принадлежавших Франции, еще пять лет назад царили ужасающие нравы: все жители были каннибалами и влачили жалкое существование. Но за довольно короткий отрезок времени миссионеры-католики сумели преобразить весь архипелаг: нравы жителей смягчились, а вместе с душевным спокойствием сюда пришло и доселе неведомое благополучие.

Корветы стали на якорь у острова Мангарева, главного острова архипелага, где находился центр по распространению католицизма в Океании, то есть резиденция епископа, откуда в разные уголки дикого края отправлялись неустрашимые миссионеры, дабы завоевать души дикарей и обратить их в свою веру.

Экспедиция провела на Мангареве две недели, а 24 августа корветы оказались в виду острова Нукухива из группы Маркизских островов. Никакие другие острова Океании не обладают, пожалуй, таким богатством, даже буйством природы, плодородием, разнообразием и очарованием, как острова этого архипелага. Их еще почти не затронула европейская цивилизация, и туземцы, разгуливающие нагишом, похоже, ведать не ведают о том, что такое стыд. Они и в самом деле не носят никакой одежды, но зато их кожа украшена татуировкой, причем с очень сложными узорами.

Счастливый обладатель самых затейливых и замысловатых узоров является самым почитаемым человеком, его считают как бы наиболее приближенным к местному божеству. У женщин узоров на теле очень мало. Они просты и скромны. У детей, подростков и юношей татуировок нет вообще.

Открыв множество мелких островов, «Астролябия» и «Зеле» подошли к Таити и 9 сентября стали на якорь в бухте Матаваи. Затем они направились к архипелагу Мореплавателей Бугенвиля, обретших печальную славу места, где были злодейски убиты капитан де Лангль и множество матросов. По сведениям, собранным офицерами экспедиции Дюмон-Дюрвиля, выходило, что сие кровавое побоище произошло в результате ужасного недоразумения, а не в результате заговора. Следует добавить, что за все время стоянки ничто в отменно вежливом поведении островитян не говорило об обратном, но все же моряки все время были настороже. Разве можно предугадать, чего следует ожидать от этих коварных океанийцев!

Затем экспедиция направилась к острову Вавау (острова Тонга), где Дюмон-Дюрвиль уже бывал во время предыдущего плавания. Здесь он повстречал старых знакомых, а именно миссионеров-протестантов, англичан, которые предпринимали отчаянные усилия для того, чтобы создать как бы противовес распространению влияния французских миссионеров, ослабить это влияние и даже совсем уничтожить. Причем занимались своим делом эти проповедники мира столь рьяно, что иногда даже не боялись прибегать к насилию, чтобы сделать жизнь миссионеров-католиков невыносимой и чтобы изгнать их с некоторых островов. Дюмон-Дюрвиля ждала здесь еще одна неожиданная встреча: ему на глаза попался матрос Симоне, который остался на Тонгатабу, дезертировав во время нападения туземцев на отряд французов. Жизнь этого бедняги, который мечтал о беззаботном существовании и полнейшем безделье в солнечной стране дикарей, вовсе не была окрашена в розовые тона. Вожди туземцев проклинали его и изгоняли отовсюду, поэтому несчастный скитался с острова на остров и нигде не мог осесть надолго. Симоне, неугомонный, непоседливый и довольно распутный парень, навлек на себя гнев миссионеров-протестантов, которые обвиняли его в том, что он — католик и продает туземцам водку, что наносило ущерб торговле правоверных лютеран, которые не гнушались никаким источником доходов. К тому же Симоне вызвал неудовольствие священников-протестантов еще и тем, что стал переводчиком одного священника-католика. То был французский миссионер, и знакомство с соотечественником пробудило в душе нечестивца Симоне давно забытые воспоминания детства и отрочества. Миссионер-католик стал покровителем и защитником Симоне, и именно это переполнило чашу терпения протестантов, которые объявили им настоящую войну. В результате католический священник был вынужден отступить и покинуть острова. Но перед отъездом он позаботился о том, чтобы дать Симоне письмо, в котором разоблачались все неблаговидные поступки протестантов и которое матрос должен был вручить капитану первого французского военного корабля, что появится в этих водах. Опасаясь, что письмо будет иметь крайне нежелательные последствия, миссионеры-протестанты потребовали, чтобы Симоне либо уничтожил его сам, либо передал им. Симоне наотрез отказался, и участь его была решена. Однажды ночью его похитили и отвезли на маленький пустынный островок, который он мог бы покинуть, уплатив двадцать пиастров[194].

Когда в бухте показались «Астролябия» и «Зеле», Симоне был доставлен на флагманский корабль связанным по рукам и ногам, как какой-нибудь злоумышленник. Представ перед лицом капитана, Симоне хотел было оправдаться, но его не стали слушать, а заковали в кандалы. Сняли их с бедолаги только у берегов Новой Зеландии, и Симоне тотчас же съехал на берег. Англичане избавляют своих соотечественников, даже самых недостойных, от подобных наказаний, дабы не ронять перед островитянами свой престиж и не выставлять себя в глупом и смешном виде. В данном случае, похоже, Дюмон-Дюрвиль затаил злобу, что весьма недостойно столь прославленного человека, и выместил ее на своем беззащитном подчиненном, который, к слову сказать, пострадал за интересы Франции.

У берегов Вавау корветы простояли недолго и отправились на острова Хаапаи. Два английских миссионера оплатили свой проезд и были с почетом препровождены к новому месту службы, где они, разумеется, собирались бороться с французским влиянием и с католицизмом.

Острова Хаапаи принадлежали в то время Финану, самому прославленному воину, который когда-либо рождался на архипелаге Тонга. Финан предчувствовал близкое наступление европейской цивилизации на острова Океании и умел предвидеть свойственные ей пороки. Два вождя с Тонгатабу, проведшие 15 месяцев в Сиднее, рассказали ему однажды о том, что там можно умереть с голоду, находясь у битком набитого едой склада.

— Разве такое возможно? Как же так? — вопрошал Финан.

— Ну да, — отвечал собеседник, — потому что для того, чтобы прокормиться, нужны деньги.

— Деньги?! — изумлялся Финан. — А что это такое? Из чего они сделаны? Что это, железо? Из них можно сделать оружие и другие полезные вещи? А если можно, то почему же каждый не позаботится и не сделает себе деньги, чтобы обменять их на товары, которые ему нужны и которые он хочет иметь?

Как всякий настоящий дикарь, Финан был сторонником самых простых решений, что является уделом людей с трезвым рассудком. Он возмущался и протестовал, а вождь по имени Тонга[195] старался успокоить его и просветить:

— Деньги, — говорил он, — штука гораздо более удобная, чем вещи.

— Но почему?

— Вещи всегда можно обменять на деньги, а именно на серебро или золото, потому что потом, в любую минуту, когда потребуется, можно обменять деньги на вещи. Любая вещь может испортиться, а вот деньги — нет. Они не могут стать хуже!

Несмотря на столь разумное объяснение, Финан упорствовал и возражал:

— Нет! Что-то здесь не так! Не может так быть! Это же полный абсурд: придавать металлу какую-то цену, хотя он сам столько не стоит! Если бы для этих целей употребляли железо, то это было бы очень хорошо, очень правильно, так как из него можно сделать топоры, ножи, ножницы, сабли… Но серебряные деньги? Да зачем кому-то нужно серебро? Если у тебя есть лишний ямс, ты меняешь его на ткани. Хм… хм… Деньги, серебряные деньги… Конечно, деньги — вещь удобная, они не могут испортиться… Но тогда… тогда человек их закопает в землю, а не поделится со своими соседями, как подобает благородному вождю… Да, он станет скупым, злым и будет думать только о себе, что никогда не случится, если у него будут продукты, потому что их надо либо отдать, либо обменять…

Корветы покинули Полинезию и проследовали в Меланезию, к острову Пива в архипелаге Вити. Один из вождей, живших на этом острове, по имени Накалассе, незадолго до этого перебил почти всю команду французского судна «Жозефина», как всегда, заманив моряков в ловушку. Разграбив корабль, этот дикарь приобрел грозное оружие: ружья, пушки, сабли, кинжалы, а также порох и ядра. Теперь он терроризировал своих соседей и держал бедняг в постоянном страхе.

Дюмон-Дюрвиль считал, что для сохранения чести французского флага, а также для обеспечения безопасности французских судов в этом районе преступление должно быть сурово наказано.

Проведение карательной экспедиции затруднялось тем, что остров этот был окружен цепью рифов. Корветы, встав напротив укрепленной деревни Накалассе, были вынуждены бросить якорь на довольно большом расстоянии от крепости, что делало ее еще более неприступной, так как она оставалась недоступной для корабельной артиллерии.

Штурм начался 17 октября. В пять часов утра от кораблей отошли шлюпки с пятьюдесятью матросами под командованием капитан-лейтенанта, а также два баркаса, в которых находились почти все офицеры обоих корветов, добровольно решившие принять участие в этой экспедиции. Моряки были готовы к тому, что дикари окажут упорное сопротивление, тем более что еще накануне Накалассе заявил, что он не сдастся и предпочтет погибнуть под развалинами своей крепости, чем капитулировать. Однако, как оказалось, все его заявления были лишь пустым бахвальством, и вождь трусливо бежал, даже не попытавшись изобразить хотя бы видимость сопротивления. Французские моряки, желая преподать урок, который запомнился бы надолго, разрушили и деревню и крепость до основания, буквально стерли их с лица земли.

Хотя Накалассе и избежал справедливого гнева наших матросов, его ждало возмездие со стороны соплеменников, сгоравших от желания когда-нибудь отомстить злобному низвергнутому вождю за его злодеяния. Бытовавшие среди туземцев предрассудки запрещали Накалассе возвести деревню на прежнем месте, и он нигде не мог найти себе пристанища. Ему оставалось лишь пойти к соседям, но те, разумеется, воспротивились, да Накалассе и сам опасался ступать на территорию бывших друзей, так как его тотчас же взяли бы в плен и съели.

Справедливое наказание надоевшего всем разбойника было очень хорошо воспринято рядовыми островитянами, вождями и самим верховным вождем, которые, в общем, всегда были готовы пасть ниц перед лицом чужого могущества и силы, так как, в сущности, были обычными океанийцами, не признававшими иных аргументов. В ознаменование сего приятного события состоялись визиты вежливости, торжественные обеды и совместные распития кавы, даже артиллерийский салют. И все на этом наименее дурном из всех островов пошло на лад, впрочем, до следующей кровавой бойни и новых репрессий. Следует сказать, что эти дикари были настоящими негодяями, к тому же страстными поклонниками каннибализма! Ни одно празднество не обходилось без поедания себе подобных! В тех случаях, когда для приятного завершения пирушек не хватало пленников, сотрапезники выбирали себе жертву среди беззащитных соплеменников, причем чаще всего — женщину, которую ее сородичи и пожирали с наслаждением. Новый друг французов, старый вождь с острова Пива, приказал однажды убить тридцать несчастных, дабы публичное увеселение состоялось на славу.

Покинув сей благословенный край, корветы последовали мимо многих островов, отмечая их на картах и уточняя координаты: Новые Гебриды, Ваникоро, архипелаг Санта-Крус, острова Нью-Джорджия, Соломоновы острова. 12 ноября корабли во второй раз пересекли экватор и оказались в виду острова Хоголен[196] из Каролинского архипелага. На всем пути обитатели даже пользовавшихся самой дурной славой островов вели себя тихо и мирно, но вот туземцы с Хоголена напали на корветы, за что и были жестоко наказаны.

В начале 1839 года «Астролябия» и «Зеле» стали на якорь у Гуама, главного острова Марианского архипелага. Внезапно множество членов обеих команд стали жертвами дизентерии. Болезнь оказалась коварной и очень долго косила моряков, несмотря на все предпринимаемые меры гигиены и долгие стоянки в местах, считавшихся очень здоровыми.

В течение этого года экспедиция, изрядно поредевшая, посетила Молуккские острова, Филиппины и Зондские острова.

Довольно длительная стоянка в Батавии в октябре 1839 года не способствовала улучшению состояния здоровья членов экипажа, и по прибытии в Хобарт-Таун в Тасмании корветы походили скорее на плавучие госпитали, чем на боевые корабли. К счастью, климат оказался здесь очень здоровый и совершил настоящее чудо: самые безнадежные больные вернулись к жизни, а вместе с отличным самочувствием вернулось и желание приступить к осуществлению новых исследований.

Первого января 1840 года, когда экспедицию уже можно было считать завершенной, Дюмон-Дюрвиль приказал сниматься с якоря и взять курс на Южный полюс. Перед ним лежало обширное пространство между 120 и 170° восточной долготы, где он еще не бывал. Дюмон-Дюрвиль хотел заметить, на каком градусе южной широты ему встретятся крепко спаянные льды, а также он желал обнаружить магнитный полюс.

Шестнадцатого января впередсмотрящий заметил впереди первые льдины. Это были всего лишь маленькие льдинки, но через несколько часов на горизонте показались айсберги и большие ледяные поля, а ведь моряки находились всего лишь на шестидесятой параллели. На 66° южной широты подул западно-северо-западный ветер, а затем море успокоилось. Для опытного моряка это были верные признаки того, что где-то поблизости расположена суша или сплошной лед. Вскоре показались огромные остроконечные айсберги, чья высота достигала сорока — пятидесяти метров, а толщина — до тысячи.

Наконец 20 января 1840 года на широте Полярного круга и неподалеку от магнитного полюса, на 133° восточной долготы была обнаружена суша, протянувшаяся на довольно большое расстояние с юго-востока на северо-запад. Солнце жгло немилосердно, и казалось, что льды разрушаются под воздействием палящих лучей, составлявших разительный контраст с однообразным и скучным пейзажем. По склонам гор бежали многочисленные ручьи, и водные потоки образовывали целые водопады.

Двадцать первого января корабли приблизились к земле, возвышавшейся над уровнем моря примерно на тысячу — тысячу двести метров. Она была плоской, почти безо всяких возвышений. Только где-то в самом центре огромной белой равнины из-под пелены снегов торчали совершенно черные скалы. Оба капитана направили к берегу шлюпки, приказав доставить вещественные доказательства того, что была открыта новая, никому не ведомая земля. Офицер, командовавший шлюпкой с «Астролябии», поднял над заснеженным берегом трехцветное знамя и провозгласил всю территорию острова французским владением. В честь своей жены Дюмон-Дюрвиль нарек открытую землю Берегом Адели.

Двадцать второго и двадцать третьего января экспедиция продолжала исследовать пустынный берег, но ледяной припай заставил корабли повернуть на север. В это время налетел шквальный ветер и повалил такой густой снег, что корабли едва не погибли. «Астролябия» вышла из этого испытания невредимой, а вот паруса «Зеле» были повреждены изрядно. Правда, на следующий день все последствия непогоды моряки устранили.

Исследования Берега Адели были прекращены 29 января, а 30-го впередсмотрящий заметил впереди, на севере, новый ледяной барьер. Дюмон-Дюрвиль посчитал, что за белой стеной скрывается суша, и назвал ее Землей Клари в честь жены капитана Жакино. Было это на 128° восточной долготы.

Семнадцатого февраля корветы еще раз стали на якорь в Хобарт-Тауне, а 25-го вновь вышли в море. По пути Дюмон-Дюрвиль открыл остров Окленд, провел гидрографическую съемку восточного побережья Новой Зеландии, подошел к Новой Гвинее и установил, что архипелаг Луизиада не составляет единого целого с большим островом, а отделен от него проливом. Затем корабли смело вошли в Торресов пролив и принялись лавировать среди коралловых рифов, увлекаемые очень опасными течениями. «Астролябия» даже попала на коралловую отмель и в течение тридцати шести часов оставалась ее пленницей, пока сильный прилив не позволил морякам совершить удачный маневр.

Экспедиция благополучно достигла Тимора, затем Реюньона и прибыла на остров Святой Елены за месяц до эксгумации праха Наполеона. Простояв на якоре весь месяц, вплоть до дня знаменательного события, корабли покинули гавань и пустились в путь к берегам Франции. 6 ноября 1840 года корветы вернулись в Тулон через тридцать восемь месяцев после отплытия. За время плавания они 6 раз пересекли экватор и обошли половину всех морей земного шара.

Экспедиция достигла поразительных результатов: кроме карт, на которых были нанесены около двенадцати тысяч лье береговой линии, а также указаны результаты гидрографических исследований, был собран богатый урожай сведений, имевших огромное значение для естественных наук, таких как зоология, ботаника и минералогия.

Через месяц после возвращения Дюмон-Дюрвиль получил чин контр-адмирала, а в следующем году Географическое общество наградило его большой золотой медалью.

В плодотворных трудах по изданию записок об этом замечательном плавании прошли два года. Потребовалось свести воедино разрозненные заметки, увязать и согласовать кое-какие факты, кое-что вспомнить… Уже была начата публикация капитального труда «Плавание к Южному полюсу и по Океании», когда произошло несчастье: вся семья Дюмон-Дюрвиля погибла в результате страшной железнодорожной катастрофы на линии «Версаль — Левый берег» 8 мая 1842 года. Дюмон-Дюрвиль находился в поезде вместе с женой и сыном. Все трое сгорели заживо и буквально превратились в уголь, так что их тела едва могли опознать.

Так погиб в возрасте пятидесяти двух лет знаменитый мореплаватель, которого морская стихия столько раз щадила.