Поиск

Часть 3 «Корабль-Хищник» Глава 3 Кругосветное путешествие юного парижанина — Луи Буссенар

Так что же такое водород? — Шар с выставки в баллоне. — В погоню. — Курс через Тихий океан. — Коралловый риф. — Попали в аварию, а потом чуть не были съедены. — Капитанский выстрел. — Жандармерия и каннибализм. — Составление протокола у антиподов. — Табу. — Курьезные последствия невольного каламбура. — Перевернутая жаровня. — Канонизация жандарма. — Тонкости английского судопроизводства. — Через коралловые рифы. — Арест. — Два героя осады Парижа. — Еще один парижанин. — Остановка.

— Доктор, так что же такое водород?

— Э, милый мой, после твоего изучения «физики» у фокусника, узнать немного о химии надо у человека, кое-что сведущего в ней.

— Бог ты мой! Без сомнения.

— Во времена моего обучения в коллеже о водороде почти ничего не говорили. И даже при подготовке к первому экзамену за годовой курс медицины я сам себе не мог ответить на этот вопрос. И вот ваш покорный слуга постыднейшим образом провалил третий экзамен по медицине, а причиной послужил довольно дурацкий ответ на вопрос, подобный твоему: «Что представляет собой водород?»

— О! Вот это да, доктор! — весело произнес Фрике.

— В мое время водород считался «абсолютным газом»!.. «Абсолютным»!.. О! Тогдашние ученые! Газ этот бесцветный, не имеет ни вкуса, ни запаха. Но, например, в сочетании с мышьяком пахнет чесноком, а если добавить хоть чуть-чуть серной кислоты, то получите благородный запах болот Бобиньи и Бонди[391].

Кажется, его открыли в семнадцатом веке. Кто? Убей меня Бог, не помню. Изучение началось лишь в тысяча семьсот семьдесят седьмом году, ибо именно тогда Кавендиш[392] описал основные свойства этого газа.

Его тогда прозвали «горючим газом» и лишь потом «водород», ибо, как выяснилось, он является одним из элементов, входящих в состав воды.

Доктор сделал паузу… Пауза затянулась…

Фрике слушал разинув рот.

— Ну, а что еще? — спросил он словно через силу.

— Потом!.. Черт возьми… Ты пытаешь не хуже экзаменатора… Водород, сын мой, самое легкое из всех веществ. Если принять удельный вес воды за единицу, то удельный вес водорода при температуре ноль градусов и при нормальном давлении семьсот шестьдесят миллиметров составляет ноль целых шесть тысяч девятьсот сорок девять десятитысячных.

— Водород в четырнадцать с половиной раз легче воздуха.

— Доктор, я знаю, что он значительно легче воздуха, на этой разнице основывается принцип воздухоплавания.

— Великолепно!.. Браво, Фрике! — воскликнул Андре.

— Черт! Месье Андре, я ведь уже кое-что прочел… хорошо чему-то учиться.

— Дорогой мой мальчик, — с чувством проговорил доктор, — с восторгом констатирую: у тебя добрые намерения. Ты хочешь учиться, я тебе помогу. Еще что-то хочешь сказать?

— Как же водород, газ, в четырнадцать с половиной раз легче воздуха, будучи использован в машине «корабля-хищника», способен сообщать такое усилие?

— Постараюсь коротко дать тебе удовлетворительный ответ. Ты читал в Вальпараисо газеты, доставленные из Франции. Там рассказывается о Всемирной выставке[393]. Во дворе Тюильрийского дворца привязан аэростат, доставленный туда по такому случаю инженером Пьером Жиффаром. Этот громадный шар поднимается в воздух двадцать пять — тридцать раз в день, беря каждый раз на борт пятьдесят любопытных, желающих за один луи испробовать все прелести воздухоплавания.

— Да, читал, доктор. Это превосходно, но какое отношение одно имеет к другому?..

— А вот какое. Изготовленная из тафты оболочка шара вмещает в себя двадцать пять тысяч кубических метров водорода… Теперь представь себе: сильным сжатием весь этот газ загоняется в прочнейший баллон емкостью в восемь — десять литров. Что произойдет?

— Ну, если газ сжат до такой степени, он ищет выхода, а не найдя, просто разорвет баллон…

— Отчасти ты прав. Однако давление может быть столь сильным, что газ превращается в жидкость и занимает невероятно малый объем. Тем не менее он способен к расширению и стремится занять первоначальный объем, если вступит в соприкосновение с воздухом. Как я уже говорил, раньше водород считали «абсолютным газом», то есть газом, не способным переходить в иное состояние. Но вскоре стало очевидно, что подобное утверждение ошибочно, — двое знаменитых химиков, Кейе и Рауль Пикте, сумели перевести водород не только в жидкое, но и в твердое состояние, тем самым колоссально уменьшив занимаемый веществом объем. Преследуемые нами мерзавцы владеют, да простят мне столь тривиальное выражение, энергией в баллоне. Сосуды для водорода прочны, взрыв исключается. Когда надо запустить сатанинскую машину, к ней подсоединяют одну из емкостей. Водород при контакте с воздухом переходит в газообразное состояние. Высвобождается значительная энергия, подобная энергии пара, приводящей в действие генераторы, однако в десять, двадцать раз мощнее. Задумайся: жидкость в баллоне, заставляющая привязной аэростат двигаться вверх! Газ давит на поршни, и машина приходит в действие.

— И это все, доктор?

— Да этого вполне достаточно! Подумай-ка о преимуществах подобной системы. Она постоянно под давлением и позволяет получить мощность, которую в настоящее время не способен обеспечить никакой другой механизм…

Вот так через двадцать четыре часа после драматических событий, описанных в предыдущей главе, беседовали наши друзья, от которых командир «Эклера» барон де Вальпре и не собирался скрывать откровения расстрелянного пирата.

Читатель помнит восклицание Фрике на рейде Вальпараисо, куда он прибыл вместе с Андре и доктором Ламперьером, после того, как разглядел приближающийся корабль.

— «Корабль-хищник»! — закричал он.

И наши друзья тотчас же уселись в шлюпку и прибыли на борт «Эклера».

Фрике сразу же рассказал капитану о кое-каких особенностях пиратского судна. Он прекрасно представлял его конфигурацию. Ему были знакомы все его метаморфозы. Он также знал о существовании загадочной машины, не требовавшей для работы ни угля, ни воды.

Крейсер начал преследование. Противник же, вместо того чтобы быстро скрыться, умышленно вел крейсер по следу. С самого начала стало ясно зачем. Он хотел удалиться от оживленных морских дорог, вступить с крейсером в смертельную схватку и победить.

Однажды суда сошлись в бою. Встреча кораблей состоялась на пересечении тридцать второй параллели и сто тридцатого меридиана. Исход битвы известен: оба противника получили серьезные повреждения. У «Эклера» оказалась пробоина в одном из отсеков, куда залилась вода.

Крейсер шел плохо и имел сильный крен. Но поскольку де Вальпре хотел дойти любой ценой до логова бандитов, «Эклер» без страха ринулся через весь Тихий океан. Приходилось экономить уголь, ибо предстоял трудный переход, осложненный рифами и мелкими островками, особенно опасными в штиль или при встречном ветре. Крейсер шел на всех парусах и использовал паровую машину только в крайних случаях.

Огромные водные пространства «Эклер» преодолел без приключений. Казалось, Тихий океан желал оправдать имя, данное ему в насмешку мореплавателями.

Капитан де Вальпре вел судно по прямой, в почти не исследованных водах.

Сколькими этнографическими, ботаническими, зоологическими и географическими открытиями пополнялась бы наука, если бы вместо преследования бандитов блестящий офицер занимался любимыми им научными исследованиями!

Чтобы дойти до атолла, служившего убежищем для бандитов, необходимо было преодолеть три тысячи сто двадцать пять лье… почти треть пути вокруг земного шара.

В водной пустыне нет оазисов. Разве что на пересечении тридцатого градуса южной широты и сто восьмидесятого градуса восточной долготы можно в отдалении заметить Кермадек — три островка и два рифа.

На пересечении сто семьдесят пятого и тридцать третьего градусов де Вальпре слегка отклонился к северу и увидел первые коралловые рифы. Начиналось Коралловое море.

Требовалось пройти вдоль огромного кораллового барьера, параллельного восточному побережью Австралии.

«Эклер» уже вышел на траверз[394] мыса Йорк крайней северной точки материка и принялся медленно лавировать среди рифов неподалеку от Кардуэлла, места, где кончается телеграфная линия, идущая от залива Карпентария.

Поскольку на картах обозначены далеко не все островки и не всегда точно показаны очертания подводных образований, часто и быстро меняющих конфигурацию, впереди крейсера шла шлюпка. В ней сидели шестеро гребцов и двое рулевых, матросы то и дело забрасывали лот[395], промеряя глубины. Так продвигается армейский корпус по вражеской территории, высылая вперед походный дозор.

Доктор, Андре и Фрике получили от командира почетное право плыть в шлюпке; Ламперьер решил лично проверить теорию Дарвина относительно возникновения отмелей, течений и коралловых рифов, а его товарищи вызвались ему помочь.

Все шло как нельзя лучше. Близился час отдыха. Шлюпка возвращалась на борт. «Эклер» замедлял ход. И вдруг загадочная, неодолимая сила подняла ввысь и вспенила бешено забурлившие воды — как будто поспел первый бульон в огромной кастрюле, подогреваемой, быть может, подводным вулканом.

В один миг шлюпка поднялась на гребень водяного вала, отбросившего ее в одну сторону, а корабль — в другую.

Менее чем за минуту черное как смоль, окаймленное оловянно-серой полосой облако показалось на горизонте, постепенно оно распространилось по всему небу. Вода окрасилась в свинцовый цвет.

Грозную тучу прочертили беловатые зигзагообразные сполохи. Раздался удар грома, громкий как выстрел из морского орудия, затем последовала серия странных и жутких звуков. Тут же задул мощнейший ветер. Корабль с бешеной силой выбросило в открытое море, а шлюпку, которую швыряло, словно соломинку, — на берег.

Все, кто в ней находился, были обречены на неминуемую гибель. Ни один крик не вырвался из груди приговоренных к смерти. Может, их только оглушило? Никто ничего не мог сказать, ибо внезапно наступила ночь.

Ревели воды, гремел гром, выл ветер. На верхушках кораллов белела пена. Вдруг среди хаоса раздался пронзительный крик, причудливо преломлявшийся на фоне бури. Это был не отчаянный призыв, а скорее дерзкий вызов, брошенный юным парижанином всеобщему ужасу.

— Пиии-у-у-ит-ит!.. Пиии-у-у-ит!..

Гамен остался жив, и теперь он хотел одного: спасти друзей, воспользовавшись собственной геркулесовой мощью и великолепным умением плавать.

Случай тотчас же послал ему захлебывавшегося доктора, которого накрыло огромной волной.

Фрике не мог схватить этот «случай» за волосы — на голове доктора, гладкой, как арбуз, не было даже парика.

— Уф! Уф! Пьюф! Ко мне!

— Иду, папа!.. Иду. Держись.

— Месье Андре… Сюда!

Молодой человек, оказавшийся на гребне волны, сумел протянуть руку. Он, как известно, обладал недюжинной силой. Ему удалось ухватить доктора за руку, а Фрике, вцепившись в край докторской рубашки, приготовился к безопасной высадке на берег.

Прибой обладал невероятной силой. Водяная гора была до того высокой, что с лихвой перекрывала коралловые рифы.

Все трое перенеслись на другую сторону кораллового барьера и очутились на песчаном берегу, избитые, истерзанные, исцарапанные до крови, опутанные водорослями.

«Кругосветное путешествие юного парижанина», по всей видимости, было далеко от завершения: Фрике и двое его друзей оказались на северо-восточном побережье Австралии.

Два часа ночи. Прежде чем впасть в забытье, Фрике увидел огни на берегу, придававшие происходящему зловещий вид.

Пока силы природы, вставшие на сторону «морских разбойников», довершали дело, начатое «кораблем-хищником», туземцы с нетерпением ждали появления человеческих останков.

Надежды их сбылись. Шлюпка — увы! — разбилась об острые кораллы, прочно и неподвижно охранявшие берег. Все, кто находились в ней, были, к сожалению, мертвы (нашим друзьям удалось спастись только чудом): трупы их уже вылавливали антропофаги.

Эти любители человеческой плоти, для которых кораблекрушение — всегда большое счастье, разожгли множество огней и принялись делить подарки, присланные батюшкой Океаном. Костры готовили двуруким цвета сажи пир, достойный Пантагрюэля.

Внезапно, как это характерно для тропиков, настал рассвет. Огни костров тотчас же поблекли, засияло солнце, пронизывая сверкающими лучами причудливую австралийскую флору.

— Кооо!.. Мооо!.. Хооо!.. Ээээ!.. — без конца звучали призывные кличи туземцев.

И отовсюду, из лесных чащ, устланных бесконечным травяным ковром и украшенных великолепными цветами, стали появляться странно одетые личности, резвившиеся, точно огромное стадо обезьян, вознамерившихся обчистить плантацию сахарного тростника.

Их набралось более двухсот. Увидев группу, сопровождавшую, а точнее, конвоировавшую четверых жертв кораблекрушения, связанных по рукам и ногам, дикари возликовали в предвкушении острых ощущений.

Фрике, повесив нос, в разорванной на груди одежде, шел впереди, за ним Андре, поддерживающий едва оправившегося от контузии доктора. Четвертым был один из матросов «Эклера» — могучий детина со сверкавшими глазами, — с таким наслаждением свертывавший сохранившуюся цигарку, что казалось, будто его абсолютно не волнует случившееся.

Дикари времени даром не теряли, в одно мгновение выловленные из океана трупы расчленили каменными топорами и ножами, нанизали куски на ветви эвкалипта, араукарии[396] и каучуковых деревьев. Расчлененные останки затрещали, поджариваясь, испуская снопы искр.

Четырех пленников усадили вокруг костра (похоже, их собирались сберечь впрок, на случай голода). Приготовление столь чудовищной еды вызывало у французов чувство омерзения.

— Ну вот, — произнес наконец Фрике, — стоит только попасть в кораблекрушение — и сразу рискуешь быть съеденным. Боже, как это глупо!

Андре принялся успокаивать паренька, хотя внутренне был с ним согласен…

— Ну, морской волк, побольше смелости. Не верю, что нашей могилой станут желудки бравых подданных ее всемилостивейшего величества королевы Виктории[397]. Австралийцам, не более чем туземцам племени осиеба, удастся попробовать нашего мяса. Таково мое предчувствие. А вы как думаете, доктор?

— Я думаю, что хорошо было бы поспать часок.

— За чем же дело стало, мой друг? Отдохните на травке тихо и мирно. А я хочу, несмотря на отвращение, поглядеть, как эти животные будут есть.

Солнце только на короткое время прорвалось через плотную пелену туч, потом опять исчезло. Задул резкий ветер, глухо прогремел гром, ревущие волны с шумом разбивались о коралловые скалы.

Где-то далеко ухнула сигнальная пушка. Не «Эклер» ли подал сигнал? А может, еще какое-то судно было подхвачено ураганом и гибло неподалеку от берега? Нашим друзьям некогда было ни разузнать об этом, ни обменяться мнениями.

А туземцы, не обращая внимания на непогоду, думали только о предстоящем пиршестве. Жаркое вскоре поспело. Гарнир к нему, состоявший из овоща, окрещенного натуралистами значащим именем Solanum anthropophagorum[398], дымился на перламутровых раковинах, расставленных предусмотрительными дикарями у костров для сбора мясного сока.

Стол накрыт, пора начинать пир. Один из приглашенных к обеду, с перьями в волосах и браслетом из змеиных зубов, начал читать какое-то заклинание, без сомнения, благословлявшее столь фантастическое пиршество.

— Именем закона!.. Остановитесь!..

Громкий повелительный возглас на прекрасном французском остановил на полуслове первый же стих песнопения.

Эффект был феерический. Белые остолбенели.

Потрясенные чернокожие вскочили и схватились за оружие.

— Остановитесь!.. — вновь прозвучал тот же голос. — Повторяю!.. Слушайте и повинуйтесь! Дикари!.. В противном случае составлю протокол!

Чернокожие тотчас же опустили копья с костяными наконечниками, тяжелые деревянные дубинки, палицы из железного дерева, бумеранги. Такого спектакля наверняка никогда не видели туземцы, разбросанные от полуострова Йорка до Сиднея и от Мельбурна до реки Суон[399].

Разноцветные попугайчики вовсю болтали, сидя, как на насесте, на серебристых листьях деревьев.

— Жандармы!.. — воскликнул Фрике.

На самом деле это были не жандармы, а всего лишь один французский жандарм в парадной форме. У этого малого на голове росло всего три волоска. Был он широкоплеч, высок ростом, худощав, костист и кряжист, точно ствол вяза, нос сизый, как слива, усы закручены кверху, бородка в форме запятой, грудь украшена звездой за храбрость. Уголки походной шляпы находились в строго горизонтальном положении, кожаное снаряжение блестело, как расплавленное золото, слегка намокшие сапоги выглядели словно отлакированное черное дерево, а ножны сабли сверкали не хуже серебряного лука бога Аполлона.

Появление соотечественника пришлось весьма кстати. Несколькими ударами сапога он живо раскидал вертела, уголья и жаркое.

— Как не стыдно, дикари, — продолжал незнакомец сердитым и раздраженным голосом, — как вам не стыдно есть себе подобных? Не сметь!

Произнеся это, жандарм принял воинственную позу: окинул взглядом все вокруг, свел пятки вместе, развел носки врозь, чуть-чуть согнул колени и выпятил грудь, как во время смотра, наконец остановил взгляд на гримасничавших пленниках.

Оправившиеся от первоначального шока и взбешенные разгромом пира, когда лакомое блюдо оказалось на земле, туземцы выставили оружие и, вдохновленные австралийской Терпсихорой[400], принялись выделывать фантастические па.

На их торсах, руках и лицах были изображены белой краской кости человеческого скелета; эти произведения высокой моды являлись парадной формой, церемониальным нарядом для каннибальских трапез. У многих, в дополнение к этому, были абсолютно потрясающие татуировки. Одни изобразили у себя на щеках лакричного цвета[401] минеральными красками любимых английскими матросами рыжих блондинок, копируя то, что подглядели на морских базах.

Другие предпочитали усы. На щеках у некоторых женщин были нарисованы трубки, причем при дыхательном сокращении легких имитировалась затяжка, а при выдохе шел дым, поднимавшийся голубоватыми колечками. Изображался даже горящий табак в виде красного кружочка.

Ну и, наконец, кое-кто выколол у себя на груди красную гимнастерку солдат королевской морской пехоты, перехваченную черным поясом, с прикрепленными саблей и штыком.

Европейцы, несмотря на всю серьезность положения, давились от смеха. Один лишь жандарм по-прежнему был суров — ситуация приобрела более мрачный характер из-за тысячекратно повторяемых восклицаний: «Кик-хе-тю!.. Кик-хе-тю!..», что означало: «Хотим есть!.. Хотим есть!..»

Услышав эти слова, жандарм решил, будто его по-французски спрашивают: «Кто ты?»

— Кто ты?.. Кто ты?.. Дикари, едва прикрытые одеждой, обращаются ко мне на «ты»… Что за невоспитанность! Да ладно уж, поясню. Вы видите перед собой ж-д-дарррма Онезима-Эвсеба-Филибера Барбантона из колониальной ж-дарррмеррии!.. Награжден медалью в шестьдесят пятом, получил орден за военный подвиг в семидесятом!.. Восемнадцать лет на военной службе, пять кампаний, три ранения, и вот… попал в кораблекрушение и очутился на ваших берегах при поездке из Новой Каледонии[402].

— Кик-хе-тю!.. Кик-хе-тю!..

— Похоже, дикари, вы не умны! Вам же хуже!.. Чтобы все зафиксировать на бумаге, достаю записную книжку. Не важно, что вы не познали курс начальной школы; это не имеет значения для последствий.

Несмотря на благожелательные, с некоторым презрительным оттенком, разъяснения, вопли дикарей усилились. Загребущие лапы протянулись к храброму и бесстрастному вояке и четверым европейцам, желая тотчас же их прирезать.

Этого храбрый Барбантон не мог вытерпеть! Он выхватил саблю, сделал картинно-быстрый выпад и выдал серию команд, точно в его распоряжении находилось целое подразделение:

— Внимание!.. Мол-лчать! Именем закона!.. Заношу в протокол всю компанию, включая дам. Сборища запрещены! Разойтись, или буду стрелять! «Ма пасьянс этабу!», что означало: «Терпение мое истощилось!»

Он рванулся вперед, задел сапогом о корень и чуть не упал. Шляпа слетела наземь.

О, нежданный дар судьбы! О, невыразимое чудо! Стоило лишь этой фразе слететь с губ представителя, как говорят во Франции, «вооруженных сил», и антропофаги тотчас же побросали оружие, смиренно простерлись ниц, благоговейно повторяя: «Табу!.. Табу!.. Табу!..»

Прямо как в театре!

Потрясенный жандарм быстро поднял головной убор и величественно водрузил на голове. В конце концов, покорно кланялись-то ему! Свирепые враги теперь не осмеливались даже поднять взор. Не будучи в состоянии осмыслить столь внезапный поворот судьбы, отважный жандарм воспользовался своей магической силой, чтобы взять под защиту товарищей по несчастью.

Барбантон пребывал в неведении, что слово «табу» означало «священный», «неприкосновенный». Запрет никто не мог нарушить, иначе его ожидали самые страшные беды.

В тот момент, когда жандарм произнес: «Ма пасьянс этабу», у него слетела шляпа, и каннибалы внезапно решили, что этот странный предмет обладает чудодейственной силой, а, стало быть, его владелец — богоподобное существо.

Наконец самые знатные представители племени понемногу пришли в себя и начали уважительно тереться носами о нос Барбантона. Последний же в высшей степени благоразумно терпел столь экзотическое проявление этикета, с которым до того ему не доводилось встречаться. После знати почтение стали выражать простые граждане, затем их жены и дети. В результате контактов лилово-сизый орган обоняния новоявленного святого стал ярко-красным, а глаза доблестного воина приобрели дополнительное сияние.

Туземцы радовались. Европейцам же покрасневшее лицо Барбантона предвещало новые, более счастливые, дни.

— Похоже, — произнес польщенный жандарм, — я становлюсь кем-то вроде императора, а то и самого Господа Бога. Не разубеждаю дикарей, ибо хочу послужить… на благо…

Фрике первым пришел в себя и привел в порядок чувства, расстроенные событиями, следовавшими друг за другом с экстравагантной пестротой.

— На самом деле вы просто как отец…

Этот оборот речи пришелся жандарму по вкусу и увеличил положительные эмоции.

— Молодой человек, расскажите, кто вы и как сюда попали.

— А, это вы про меня, — со всей серьезностью отвечал гамен, — до вчерашнего дня был старшиной-механиком, сегодня оказался без пяти минут бифштексом, а теперь ваш покорный и очень голодный слуга.

Точность ответа, по крайней мере на данный момент, вполне удовлетворила жандарма.

А туземцы все еще лежали простершись, как перед святыней.

Барбантон вложил саблю в ножны и жестом, преисполненным благородства, подал знак встать.

И тут, заметив на рукаве у доктора три шеврона военного хирурга первого ранга, жандарм отдал ему честь по-военному и произнес:

— Прощу прощения, месье, вы старше меня по званию, так что поступаю в ваше распоряжение.

— Спасибо, доблестный друг, — ответил доктор, — давайте обойдемся без всяких формальностей, поскольку находимся в совершенно безвыходном положении. Все мы потерпели кораблекрушение и в данный момент страшно хотим есть. Надо по-братски объединить усилия, чтобы поскорее выбраться из этой заварухи.

— О! Сейчас дам дикарям наряд на продуктовый склад, и я буду не я, если через два часа у нас не будет сносной еды, — воскликнул Барбантон и тотчас же принялся за дело.

Этот дьявол действовал энергично, отдавал распоряжения хорошо поставленным командирским голосом, то и дело повторяя слово «табу». Вскоре устроенный потерпевшими кораблекрушение лагерь посетило изобилие, и европейцы смогли досыта наесться мясом кенгуру и опоссума[403], на которых устроили охоту их обожатели.

После множества объятий, рукопожатий и ритуальных поцелуев носами французы кое-как отделались от туземцев и отправились в Кардуэл.

Наконец-то в цивилизованные края!

Рассказ о необычайных приключениях потерпевших бедствие европейцев был в течение двадцати четырех часов на устах у всех жителей городка. На первой полосе газеты поместили портрет Барбантона, а один из редакторов заплатил ему по тысяче франков за строчку рукописи, которую жандарм обещал написать.

Колониальный суд, ревниво относящийся к прерогативам своих граждан, призвал Барбантона к ответу и приговорил к штрафу в один фунт за самоуправство, ибо он, подданный Франции, составил протокол на территории, принадлежащей ее британскому величеству. Англичане — такие формалисты!

И когда Барбантон, несколько озадаченный, выходил из зала суда (все-таки привлекался жандарм впервые), председатель суда вручил ему великолепные золотые часы и пачку банкнот. Так было вознаграждено смелое поведение и в то же время защищен принцип невмешательства.

Кроме того, суд разрешил новоявленному главе культа свободно отправлять его, коль это приносит пользу государству.

Путешественники «спали как на гвоздях» — прозаическое сравнение Фрике, — ибо торопились отправиться на поиск своих товарищей. Ни на миг трое друзей не усомнились в том, что «Эклер», несмотря на аварию и ужасную бурю, вновь устремится на поиск убежища «морских разбойников».

Барбантон, обогатившийся за счет английского либерализма, щедро предоставил в распоряжение своих новых друзей необходимые средства, с помощью которых наши путешественники зафрахтовали легкое суденышко с малой осадкой. Нанятый экипаж состоял из пяти человек, великолепно знавших опасные проходы маршрута, а посему французы отважно двинулись через коралловые рифы.

Перед опасным плаванием коротко расскажем о кораллах.

Коралл — образование из кальция, имеющее цвет от белого до ярко-красного, равно ценимое и дикарями, и людьми цивилизованными, является продуктом выделений живущих в морских глубинах микроорганизмов.

В местах обитания устраиваются промысловые поля, где добыча диковинных кальцитов превратилась в солидное предприятие.

Сами по себе кораллы похожи и на животных, лишенных кровеносных сосудов, и на камни, так прочны их останки, и на растения, размножающиеся почкованием. Много кораллов создают агломераты-республики и в итоге заполняют моря бесчисленными колониями.

Не говорю уж о Коралловых островах, чье название в достаточной степени свидетельствует об их происхождении. Вокруг Новой Каледонии находится коралловый риф длиной в девятьсот километров. К востоку от Австралии кораллами создан барьер общей протяженностью в тысяча шестьсот километров, а еще существует грозный для моряков архипелаг в море Опасности, длиной в две тысячи пятьсот километров и примерно такой же ширины. Итог: пять тысяч километров кораллового континента!

Колоссальная работа микроорганизмов продолжается по сей день, и нетрудно заметить, что эти образования с окаменелыми, хотя и живыми ветвями служат основанием будущих континентов.

Навигация становится все более и более затруднительной в пространстве к северу и к востоку от Австралии, от Торресова пролива до тропика Козерога и от Новой Каледонии до Соломоновых островов. То сужается фарватер, то забивается проход и поднимаются островки, словно вехи, размечая новые земли, и каждый год образуются новые рифы.

Работающие в силу инстинкта без передышки, миллиарды микроорганизмов создают в непомерных глубинах огромные скалы, внутри которых формируются гроты и подводные галереи, где, как в заколдованных за́мках, прячутся подводные чудовища.

Новообразования наслаиваются на старые, сплетаются с соседними, переходят друг в друга, срастаются, взаимно проникают друг в друга, строят новые пещеры по капризу случая, единственного архитектора фантастических опорных конструкций.

Наконец «великий труд» завершается. Увиден свет!.. Этот миг — увы! — означает конец их существования. Перемена жизненной среды несет смерть.

Однако Океан полон бесчисленных коралловых зарослей. Едва заметные острые края задерживают предметы, попадающие с берегов или из открытого моря: деревья, вырванные бурей с корнем, остовы погибших кораблей, лианы, водоросли всех видов и т. д.

Эти отбросы земли и моря смешиваются друг с другом, разлагаясь, обретают однородность и со временем образуют толстый и плотный слой гумуса. Семена, приносимые на легких крыльях ветра или набегающей волной, завершают работу по формированию острова. На новых землях появляется собственная растительность. Неведомо откуда берутся ящерицы…

Еще много лет пройдет, прежде чем на этой земле поселятся люди. Но дело сделано, и можно смело заявить, не боясь обвинения в парадоксальности суждений, что конфигурация океанических земель изменится в будущем…

Четверо французов снялись с якоря в ранний утренний час, ни единый миг не помышляя о возвращении на родину, не раздумывая о непреодолимых препятствиях, как донкихоты очертя голову поплыли в неизвестность.

Марсельское остроумие доктора било через край. Гамен дурачился от души. Жандарм твердый, как сабельные ножны, не терял своего достоинства. И лишь одна вещь время от времени выводила его из состояния безмятежного спокойствия: бравый вояка страдал морской болезнью. Когда бортовая качка в сочетании с килевой бросала суденышко с правого на левый борт и с носа на корму и обратно, грудь у Барбантона начинала вздрагивать, а желудок вступал в заранее проигранную битву с тошнотой. Тогда несчастный отдавал честь по-военному и, бледный, с синяками под глазами, осунувшийся, неизменно произносил:

— Прошу прощения, господа, я чувствую себя… утомленным. К счастью, поскольку тут нет дам… Между нами, мужчинами, говоря…

— Поступайте как вам угодно, месье, — позволял себе позубоскалить Фрике, — не стесняйтесь, мы вас понимаем.

А жандарм ждал… когда же прекратится качка.

Гамен и жандарм стали закадычными друзьями. Почему-то Фрике пользовался у Барбантона непререкаемым авторитетом. И хотя паренек частенько подтрунивал над воякой, тот не обижался: за его дубоватой внешностью таились страсть к смешному, доброе сердце и великолепный характер. Частенько он хохотал, как большой ребенок, над довольно пикантными и забавными историями Фрике.

В подчеркнутой снисходительности жандарма скрывалась та самая отцовская терпимость стража порядка, которую они проявляли к выходкам студентов и уличных мальчишек, балованных детей Парижа.

Французский матрос, тоже сумевший уцелеть во время кораблекрушения, буквально не спускал с Андре глаз, изучал его с ног до головы и спрашивал себя, где, черт возьми, они уже встречались. В свою очередь, Андре смутно припоминал, что с этим человеком он тоже встречается не в первый раз.

Как-то утром, когда лоцман медленно проводил судно по фарватеру, усеянному потемневшими и порыжевшими кораллами, внезапно у «матроса» пробудились воспоминания. Он перестал жевать табак, сунул пачку в берет, решительно поднялся и подошел к молодому человеку.

— …Видите ли, — несколько озадаченно обратился он, — мне бы не хотелось навязываться… но, месье, нельзя ли с вами перекинуться парой слов?

— Конечно, даже четырьмя словами, если угодно. Я весь к вашим услугам. Говорите.

— Черт! Дело в том, что мне не дает покоя одна вещь, и хочется у вас спросить, если позволите.

Андре ничего не ответил, считая, что так лучше. Матрос осмелел и продолжал:

— Если не ошибаюсь, то мы знакомы уже восемь лет.

— Мы впервые увиделись восемь лет назад?

— Да, месье, и при таких обстоятельствах, которые я никогда не забуду. Вы — месье Андре Бреванн.

— Вне сомнения.

— Вы участвовали в обороне осажденного Парижа.

— Да.

— На передовой у предместья От-Брюиер.

— Да, я действительно несколько раз находился на этой позиции.

— Вы были в составе маршевого батальона… До вас там стояла рота морских пехотинцев из Лориана под командованием лейтенанта флота Люка и лейтенанта Эдуарда Дезессара, вашего друга детства.

— Все верно до мелочей; с отважным Дезессаром мы вместе голодали в проклятой траншее!

— Тогда вы припоминаете, как он отправился ловить на снегу жаворонков под носом у пруссаков, взвод которых обстреливал вас с расстояния шестисот — семисот метров, что, впрочем, вас нисколько не волновало.

— Да, мой дорогой друг счел необходимым пополнить продуктовую кладовую.

— О! — уверенно воскликнул моряк. — Он человек сметливый!.. И лихой матрос.

— Вы тоже там были?

— И там, и в других местах. Как-то вечером навалило снегу, в половине десятого мы находились в траншее и, чтобы согреться, пританцовывали и дышали в кулак.

«Скажи-ка, — обратился к вам месье Дезессар, — ты утверждаешь, что прусский часовой все еще находится на прежнем месте, возле большого тополя».

«Да, — ответили вы, — пока не разрешат его снять».

Лейтенант, сгорая от зависти, сказал: «Именно так».

Головы врагов в квадратных фуражках виднелись уже в шестистах метрах от нас, и радости в этом было мало. Но особенно мозолил глаза часовой, и вам и, прежде всего, лейтенанту, который хотел подарить вам на праздник ружье Дрейзе.

«Мне нужны двое добровольцев», — сказал месье Дезессар.

Вызвались двадцать. Он выбрал наугад одного эльзасского[404] матроса по фамилии Бик, славного малого, и своего ординарца, парижского «шкилетика».

— Как это «шкилетика»? — обиделся Фрике.

— Не в обиду вам будет сказано, но ведь говорят: парижанин забывает свой желудок дома, и слово «шкилетик» вовсе не оскорбительное. Посмотрите: я настоящий парижанин, поэтому вовсе не жирный.

— Черт побери! Парижанин! Какими судьбами! Дай же обнять тебя, мой старший брат!

Неизвестный, казалось, был тронут теплым отношением Фрике.

— Продолжайте же, друг мой, — с чувством произнес Андре, предаваясь дорогим воспоминаниям.

— Так вот, — продолжал рассказчик, — капитан Люка, тоже парень что надо, распорядился вести наблюдение. Значит, так. Все четверо уже спускались со ската бруствера, шли индейской цепочкой, с разряженными ружьями, но с примкнутыми штыками, ведь стрелять было категорически запрещено. Первым двигался лейтенант, за ним эльзасец Бик, вы, месье Андре, ну, а потом я.

Ночь была чернее жерла девятнадцатисантиметрового орудия. У могучего эльзасца башмаки при каждом шаге издавали «крак, крак!», как лошадь, жующая овес.

«Слушай, — сказал ему лейтенант, — из-за тебя нас всех тут подстрелят…»

«Да не бойтесь, лейтенант, буду тише воды ниже травы!»

Мы подошли; слышно было, как пруссак ходит, покашливает, тяжело дышит. До него оставалось всего двадцать пять шагов. Момент настал! Не тут-то было! Только мы приготовились схватить часового, раздался выстрел со стороны французских позиций, и в ветвях просвистела пуля.

— Стой! — крикнул часовой.

Мы замерли. Уж не везет, так не везет: оказывается, в десять часов все наши орудия должны были открыть огонь… В этот миг Исси, Ванв, Монруж, Бисетр[405] и редут Иври подняли такой гром, словно сам дьявол вступил в бой.

Короче говоря, вернулись мы гораздо быстрее, чем шли туда. В ста метрах от траншеи нас встретил обеспокоенный капитан Люка… В общем, в тот день вам так и не удалось стать обладателем ружья Дрейзе[406]. На ночь я завернулся в баранью шкуру и устроился на снегу, огородив местечко прутиками, вы же улеглись рядом с месье Дезессаром и спали как убитые до побудки, несмотря на пушечную пальбу.

Андре слушал собеседника, все более волнуясь.

— Значит, ты — Бернар, ординарец Дезессара! Ведь это ты ходил с нами!.. Ты укрыл нас ночью своим плащом! Мой храбрый Бернар! — протянул молодой человек руки. — Какое счастье, что мы опять встретились!

— И я очень рад, месье; вот ведь как в жизни бывает…

— Помнишь, Бернар, как ты возвращался через питомник Дефрен из сиротского дома в Витри и нес полный котелок кофе?

— Да! Да! Боже! Вот потеха!

— И ты называешь это потехой?! Пруссаки открыли огонь. Одна из пуль пробила котелок насквозь, и кофе потек с обеих сторон, а ты, не думая об опасности, попытался, без особого результата, закрыть пробоины пальцами. И под градом пуль принес-таки котелок, хотя и на три четверти пустой!

— Я до сих пор жалею, месье, что вам тогда не досталось кофе[407].

Фрике слушал навострив уши.

— Стоп! — раздался вдруг голос лоцмана, и разговор прекратился.