Поиск

Глава XI. «Галлия» - Рубин Великого Ламы - Андре Лори

Наступило пятнадцатое мая. «Галлия» отправлялась.

Если все не могли участвовать в экспедиции, то многие, по крайней мере, были приглашены осмотреть аэроплан, но, кроме приглашенных, огромная толпа теснилась у ограды, за которой расположилось это чудовище, готовое подняться в пространство.

Это было в парке Ричмонд, на широкой площадке, которая возвышалась над долиной Темзы, где дозволено было мистеру Стальброду поставить воздушный корабль.

Было прекрасное утро, ясное и свежее. С высокой площадки, где стояла эта огромная машина, резко выделяясь на голубом фоне неба, каждый мог ее рассмотреть во всех подробностях.

Это было нечто вроде колоссального бумажного змея, восьмидесяти метров в длину и ста пятидесяти в ширину, поддерживаемого тридцатью столбами в двадцать метров вышины, которые походили на фантастические ноги слона, а в действительности были эластичными колоннами.

Под средней осью этого змея, по двум параллельным линиям, в промежутках между столбами помещалось двенадцать могучих винтов, покрытых алюминиевыми сетками. Посреди моста, или палубы, возвышалась двухэтажная постройка из лакированного дерева, похожая на рубку парохода, где помещались салон и каюты. Спереди — места для экипажа, а в уровень с винтами — машинные отделения, причем для движения каждого винта было особое отделение с машиной. Там и сям на площадке виднелись стеклянные украшения, корзинки с цветами, окруженные прямоугольными ширмами; лари с товарами, лодки, баркасы и многое другое. Вокруг всей палубы шла шелковая сетка на медных колонках.

Общий вид поражал своей легкостью и в то же время своей мощью; впечатление легкости производил металлический пол со своими грациозными постройками, Похожими на игрушечные домики; а впечатление мощной силы появлялось при взгляде на огромные винты, на Длину и ширину осей и массивные ноги из стали и каучука, на порывистые струи пара и черного дыма, который с ревом выбрасывали паровые машины.

Вокруг площади, на которой возвышалась «Галлия» шел барьер, охраняемый многочисленными констеблями, которые сдерживали толпу; а толпа все росла и росла. К полудню стали собираться приглашенные для осмотра воздушного корабля, где для них был приготовлен прощальный завтрак. Посетители взбирались на аэроплан по винтовой лестнице, которая, подобно кружеву, обвивала спускавшийся столб и поднималась вместе с ним.

Очень скоро на блестящей паркетной платформе аэроплана запестрели нарядные туалеты, светлые зонтики и весенние шляпы; послышался шум голосов, веселый смех, приветствия и восклицания удивления.

Среди дам выделялась леди Темпль с победоносным выражением от триумфа своего мужа; мистрис Рютвен, окруженная своими дочерьми, Мюриель, прекрасная, как всегда, но сегодня с каким-то непонятным, таинственным выражением на лице.

Мистрис Петтибон была не менее прекрасна и замечательна. В дорожном платье, что вполне понятно, она выделялась особенной элегантностью костюма. Уже разошелся слух, что она принята в состав экипажа, и теперь все рассматривали ее с любопытством.

В этой густой толпе сначала трудно было заметить чье-нибудь отсутствие. Однако то тут, то там можно было услышать разговор вроде такого.

— Вы знаете, ведь Боба Рютвена здесь нет! Почему бы это? Ведь он с таким увлечением и жаром относился к экспедиции!

— Дуется, вероятно.

— Почему же это?

— Разве вы не знаете? Ведь он на все соглашался, даже чистить сапоги, чтобы только попасть в состав экипажа. Но не было никакого средства: полное фиаско!

— Милый мальчик! Я сержусь на него, но дуться, как вы говорите, это едва ли на него похоже…

В другом месте удивлялись, почему не слышно и не видно Фицморриса Троттера. И действительно, это был факт редкий и необыкновенный; каждый знал, что милый холостяк считал бы для себя величайшим несчастием, если бы какой-нибудь пир состоялся без него. В этом заключалась вся его жизнь и деятельность, — принимать участие во всяком собрании, и никто не мог объяснить, по внезапной ли болезни или по какой случайности произошло это странное отсутствие.

— Нет Фицморриса! Этому даже не верится! — говорил кто-то.

— Вы в этом убеждены?

— Да, да. Я его искал, чтобы взять в проводника. Никто не бывал так хорошо осведомлен обо всем, как он. Куда мог бы он пропасть?

— Может быть, какой-нибудь бродяга внезапно подцепил его…

— Говорят, что бедняга совсем упал духом.

— Он был в полной уверенности, что попадет в экспедицию, и сильно рассчитывал поправить этим свои дела; отказ же мог довести его до отчаяния.

— Чего же вы хотите? Не нужно строить свое будущее на таких шатких основаниях.

— А вы сами разве не пробовали?

— Точно так же, как и вы, мой милый! Но ни вы, ни я не ставили всего на карту.

— Ах! Это стоило того, чтоб попытаться!

— Совершенно справедливо, но из этого не следует, чтобы неудачу принимать так близко к сердцу!

В группе, где были Темпль и Рютвены, очень удивлялись, невидя леди Дункан и ее дочери. Сам Оливье Дерош, хотя очень занятый и озабоченный, то и дело бросал на дверь взоры, полные беспокойства. Накануне вечером он долго засиделся у леди Дункан, и Этель показалась ему такой милой и простой, такой необыкновенно любезной, какой он никогда ее не видел. Был ли это только интерес к нему как к путешественнику, или, быть может, он должен был понять это как поощрение?.. Уже давно она занимала главное место во всех его мыслях, имела сильное влияние на его решения. Даже страстное увлечение своим предприятием, казалось, отступало на задний план; и когда наконец ценой всех усилий он достиг желаемого, то должен был сознаться, что триумф этот будет горек, если для него он должен покинуть Этель; и особенно горько покидать ее, не зная, сочувствует ли она ему; может быть, напротив, ее внезапная холодность и сдержанность была предупреждением, чтобы он не решился на безрассудный шаг.

И в этот последний вечер в их отношениях проявилась такая полная гармония, такое неожиданное доверие, что если бы еще минуту он побыл с ней наедине, то не мог бы удержаться и не спросить, — как следует, по обычаю, — согласна ли она соединить свою жизнь с его. Но злая случайность точно нарочно преследует эти короткие минуты интимности, он потерял такую минуту и не мог ее найти. Появилась Мюриель Рютвен, раздраженная, с очевидным намерением привлечь его внимание. Не то, чтоб маленькая кокетка рассчитывала конкурировать с Этель, вовсе нет. Уже давно она созналась, как настоящий философ, в полной бесполезности усилий в этом направлении; но, по необъяснимому капризу, в этот вечер она проявила вдруг необыкновенную любознательность ко всему, что касалось аэроплана, стала расспрашивать о его размерах, числе кают, обстановке, книгах, туалетных принадлежностях и обо всем прочем, что находилось на аэроплане. Она задавала тысячу вопросов о мистрис Петтибон, хотела знать, будет ли с ней горничная; допытывалась о точных пунктах остановок, словом, сделала допрос по всем правилам.

Любезно, с привычным добродушием, Оливье отвечал, что мистрис Петтибон берет с собой горничную, что «Галлия» по расписанию, послезавтра, опустится в Коломбо, на Цейлоне.

На все ее вопросы он давал сотни подробных объяснений относительно обстановки, и таким образом незаметно пролетел весь вечер; пришлось отказаться от надежды на интимный разговор с Этель. Найти опять удобную минуту нечего было и думать, и так он уж слишком засиделся.

Оставалась, однако, еще последняя надежда. Может быть, при прощании, в общей сумятице, он выберет желаемый момент. Он решил не допустить никого сопровождать Этель, а самому провести ее по всей «Галлии», показать ей все углы и закоулки и объяснить подробно весь механизм… А она не приезжала!..

Не следовало ли видеть в такой случайности решительный аргумент против самых дорогих его надежд? Леди Дункан обещала так определенно, что она и дочь будут на торжестве! С этой стороны, по крайней мере, Оливье имел утешительную уверенность, что не проявится злая воля; да при этом, если бы он знал, с какой мелочной заботливостью эта дама осматривала туалеты к завтрашнему дню; если бы он слышал, как доставалось Томсон за малейшее упущение, он мог бы вполне успокоиться, имея такую союзницу. Но очень нужно было ему беспокоиться о леди Дункан!

Наступил час завтрака; невозможно было дольше рассчитывать на этих дам. Очень сожалея об этом, молодой Амфитрион отдал приказание подавать и, подойдя к леди Темпль, предложил ей принять на себя председательство на завтраке.

Все сели вокруг обширного стола и вдруг, точно по общему соглашению, прекратились все разговоры, наступила тишина… Всякий, хоть немного одаренный эстетическим чувством, мог заметить необыкновенную прелесть этого собрания, где природная красота соединялась с искусством; здесь каждый был и зрителем, иучастником.

Среди приглашенных знатность, элегантность и красота слились воедино; вокруг них умеренная, но комфортабельная роскошь; перед их глазами приятное сочетание белья, хрусталя, серебра, прекрасных фруктов и чудных цветов. Этот шедевр светской обстановки, помещенный на видной части другого шедевра человеческой мысли, «Галлии», представлял необыкновенное зрелище, возвышаясь в такой чудной местности, какую только можно себе представить.

Из большого салона, открытого на три стороны, глаз мог охватить всю площадь долины, где каждый камень знаменит и каждый уголок полон исторических воспоминаний. И даже холм этот имеет также свои легенды. Именно тут, как говорит предание, стоял Генрих VIII со взглядом, устремленным на столицу, ожидая выстрела, который должен был возвестить ему о казни Анны Болейн. Ниже, по Темзе, указывают на дуб, под которым тот же Генрих VIII, не разлученный еще с Катериной Арагонской, надел обручальное кольцо на палец неверной фрейлины, которая, как известно, рассчитывала на гораздо высшее положение, чем обыкновенной придворной дамы, и едва ли тогда знала, что связывает свою жизнь с человеком вроде Синей Бороды.

В глубине тенистой долины извивалась серебристой лентой Темза, здесь такая светлая и прозрачная, что невольно являлся вопрос: та ли это самая Темза, которая на шесть километров ниже несет сквозь громадный город такие черные и мутные воды? Здесь ничто не мутит ее прозрачности, и в то время, когда любуешься ее величавым спокойствием, изобилием воды, припоминаютсявсем известные стихи:

«Though deep yet clear, though gentle yet not dull; Strong without rage, without o'erflowing full» 1.

Прямо перед взорами открывается вид на замок Твикенгам, одно имя которого, с образом его патриарха, вызывает целый ряд блестящих остряков, государственных людей и прекрасных дам, которые окружали законодателя вкуса, во время правления Анны…

Но никому не хотелось долго заниматься прошлым, каждый спешил насладиться настоящим.

Заглушая свое внутреннее горе и желая скрыть его от всех, Оливье Дерош старался быть особенно любезным, исполняя с честью все многочисленные обязанности хозяина. Одному он предлагал попробовать трюфелей, другому наливал вина, кому подносил редких фруктов или конфет, словом, не забывал никого и при этом поддерживал разговор.

Все лица сияли восторгом, исключая его самого, — и завтрак окончился очень весело.

Теперь должны были начаться тосты и речи. Лорд Эртон поднялся, чтобы выпить за успех экспедиции. Маленький ростом, высокомерный и робкий в одно и то же время, полный важности и вместе неуверенности в себе, он начал чуть слышно.

—Милостивые государи и государыни! Приняв на себя обязанности выразить общие поздравления мистеру Дерошу, я должен прежде всего поблагодарить тех, которые почтили меня своим избранием для этой цели. Я счастлив, что могу выразить от имени всех удивление и почтение, внушаемое этим грандиозным творением. Нам кажется, что мы присутствуем при одном из чудес «Тысячи и одной ночи». Сын Англии укротил молнию, а вы, милостивый государь, победили воздух. С трудом верится тому, что мы видим своими глазами! И что же это за предмет, который собирается подняться в воздух? Вы полагаете, это маленькая лодочка или легкий шар? Нет, это огромная машина, плотная и тяжелая, поддерживаемая ногами мастодонта. Это чудовище развернет свои крылья и могущественным взмахом понесется сквозь непокорную стихию. Приветствуем, милостивый государь, ваши славные труды, поздравляем и аплодируем. Пью за ваше счастливое путешествие и скорое триумфальное возвращение!

— Я не могу закончить без того, чтобы не сказать несколько слов о том, кто разделит с вами все опасности. Я также добавился этой чести, но для меня не нашли возможным сделать исключения (при этом едкая улыбка). Есть, однако, особы, вы понимаете, о ком я говорю, перед которыми склоняются все обычные правила, и если я утешаюсь в своей неудаче, то только тем, что в экспедиции вместо меня будет присутствовать действительный член Верховной палаты, этот совершенный образец законодателя. За здоровье лорда Темпля!

При этом неожиданном заключении на некоторых лицах появились улыбки. И не только это преклонение лорда Эртона служило пищей для насмешек, но также и маленькие интимные подробности приглашения лорда Темпля в экспедицию вызывали улыбки, и в ту же минуту любопытные взгляды направились на леди Темпль и мистрис Петтибон, героинь в этом деле, но ни та, ни другая, впрочем, не потеряли от этого своей грациозной самоуверенности.

Но тут поднялся уже сам лорд Темпль, чтобы сказать несколько слов. Что касается его, то он не видел ничего преувеличенного в словах своего верного и любимого подчиненного, скорее раба, и если кто в душе и бранил Эртона за эти неуместные слова, то, во всяком случае, не он.

— Благодарю за пожелания, милостивые государи и государыни, которые вы мне высказываете устами лорда Эртона. Да, я уверен, что, благодаря моим заслугам среди сословия, к которому я имею честь принадлежать, я имею возможность участвовать в такой блестящей экспедиции. Мои предки всегда шли впереди во всех предприятиях, содействуя им как своим участием, так и трудами; и я желаю следовать их примеру. Благодарю смелого изобретателя, любезность которого равна его талантам! Нет места для национальной зависти здесь, где мы почетные и привилегированные гости. В лице моем вы все приглашаетесь разделить опасности путешествия и радости первых открытий, принимая в этом также участие. Мы понимаем великодушие французской нации, которое она всегда доказывала. Воспользуемся и мы этим случаем и покажем такое же великодушие и пожелаем от всего сердца молодому ученому успеха, который он вполне заслужил. За здоровье мистера Оливье Дероша и за славу его предприятия!

Несмотря на все величие, речь оратора в конце была проникнута таким искренним чувством, что все, забывая его величавое начало, с единодушным восторгом примкнули к тосту, поднятому лордом Темплем.

Теперь была очередь Оливье Дероша. Сильное душевное волнение отражалось на его лице, когда он поднялся, чтобы ответить.

— Я хотел бы, — начал он, — суметь высказать словами мою глубокую благодарность вам за ваше благосклонное поощрение! Я делаю только опыт, а вы меня называете победителем! Завидна моя участь! Другим приходилось работать в неизвестности, добиваться, переносить тяжелые невзгоды и дожидаться благодарности; они пожинали потом только неприятности и общее недоверие, и даже имя их часто исчезало в тех открытиях, которые служили мировому прогрессу! А меня вы здесь прославляете, даже раньше, чем достигнуты окончательные результаты. Ведь я могу обмануть ваши ожидания, могу окончить плохо свое предприятие и навлечь несчастье на одного из вас, который пожелал разделить со мною все случайности! И вы, милостивая государыня, подобно древним героиням, даже не пробовали остановить вашего благородного супруга! Но сможете ли вы никогда не упрекать меня в душе за вовлечение его в такое безумное предприятие?.. Я не могу отправиться прежде, чем не выскажу всего, прежде чем не отдам должной благодарности вам лично за ваш радушный и незабвенный прием. С тяжелым сердцем я должен сказать вам «прости», а также всем любезным окружающим; не часто встречаешь столько сочувствия и расположения; и в диких, некультурных странах, куда занесет нас «Галлия», я с сожалением буду думать о друзьях, которых я оставил здесь!.. Вам и всем, всреде которых я узнал самые лучшие национальные качества, говорю от всего сердца: благодарю и прощайте!..

Завтрак кончился. Все были растроганны. Разделились на группы. Леди Темпль подошла к Оливье Депорту и взяла его за руку.

— Что с вами? — сказала она, — вы печальны? Поверьте, вам менее, чем кому другому, можно печалиться. — Тонким чутьем она поняла, что под прощальными его словами скрывалось нечто большее, чем простое сожаление, которое он высказал. Сверх того, ведь это она положила начало отношениям, которые существовали между Этель и Оливье. С тех пор, как лорд Темпль пригласив к себе иностранца, появление которого сначала было принято им с предубеждением, представил его жене, она с первого же знакомства стала относиться к нему по-дружески. Молодой француз обладал такими очаровательными манерами, такой рыцарской вежливостью, которая встречается только у французов, что леди Темпль тогда же подумала, что он и Этель, ее любимица, составили бы чудную пару. Теперь она прекрасно понимала тревожные чувства, которые волновали мисс Дункан, но, сейчас же подумала она, эти тревоги исчезли бы очень скоро, если бы Оливье высказал Этель свои чувства. Она остерегалась расспрашивать свою юную подругу, убежденная, что все идет как нельзя лучше. Сначала очень удивленная отсутствием Этель, она потом решила, что Этель, без сомнения, не захотела при всех прощаться с Дерошем, и в душе это одобрила. Между тем такой печальный и унылый вид молодого путешественника сильно ее поразил.

— Увы! — отвечал он, не скрывая своих чувств, хотя до сих пор не обменялся с ней ни одним словом по этому поводу, — это отсутствие не есть ли доказательство совсем другого?

— Каким образом? Ведь дамы должны были быть сегодня утром?

— Они мне наверное обещали это!

— А Этель сама обещала?

— Да, сударыня, она сама!

— Тогда, вероятно, произошел какой-нибудь неожиданный случай, — сказала леди Темпль.

— Сохрани Бог, чтобы не случилось чего-нибудь с ней! — воскликнул Оливье, бледнея.

— Если бы вы знали ее так, как я, ее правдивость и прямоту; с ее стороны простое слово равносильно клятве!

— Также думаю и я!

— Знаете, — заговорила она, немного подумав, — я беспокоюсь! Мне хотелось бы написать ей два слова.

Хватит ли еще времени до вашего отхода отправить посыльного и дождаться его возвращения?

— Ах, сударыня, как вы меня обяжете! Я никогда бы не осмелился…

— Яне хочу, чтобы вы отправлялись с тяжестью на сердце. Дайте мне все нужное для письма…

— Ах, сударыня, как я вам благодарен! — воскликнул Оливье, искренне тронутый. — Вот мистрис Петтибон, которая, я уверен, с удовольствием проведет вас к себе.

— Не сомневайтесь в этом, — сказала американка, выслушав, в чем дело. — Сделайте одолжение, мадам, пройдите в мою каюту!

В ту минуту, когда леди Темпль дописывала последнюю строку, она подняла голову, испуская легкий крик удивления. Оливье Дерош входил в маленький салон в сопровождении леди Дункан и ее дочери; обе были в дорожных костюмах.

— Лучше поздно, чем никогда! — воскликнула леди Темпль; но вдруг она остановилась, видя расстроенные лица пришедших.

— Что случилось? Говорите скорее! — сказала она.

— Мы получили сегодня утром ужасные известия! — начала леди Дункан прерывистым голосом, ее лицо конвульсивно передергивалось от душивших ее рыданий.

— Праведный Боже! Капитан?

— Серьезно болен! — докончила женщина с рыданиями.

— Умирает, может быть, один и далеко от нас! — произнесла Этель таким тоном, что слушатели почувствовали, точно их кольнули ножом в самое сердце.

— Бедные друзья! Бедные друзья! Что же вы намерены делать? — спросила леди Темпль. — Скорее ехать, не правда ли? Но почему же…

Ничего не понимая в поведении обеих дам, она не решилась докончить своего вопроса.

— Этель, объясните, прошу вас, — сказала леди Дункан, в слезах, сдавивших ей горло.

— Мы пришли с просьбой, — сказала Этель, — мы пришли просить места на «Галлии».

— На «Галлии»? — повторили пораженные присутствующие.

— Вот видите, — продолжала Этель тем же отчаянным голосом, — мой отец лежит больной на Цейлоне; нам нужно, по крайней мере, десять дней, чтобы добраться туда обыкновенным путем, — слишком поздно без сомнения. Вчера вечером, мосье, вы говорили, что через сорок часов вы спуститесь в Коломбо. Как вы думаете, можете вы взять нас с собою? Мы постараемся не быть ненужным балластом, — добавила она с усилием улыбнуться; все ее высокомерие, вся сдержанность, вся гордость исчезли при этом тяжелом горе.

— Великий Боже! — воскликнул Оливье, — разве вы можете, надеюсь, в чем-нибудь пожаловаться на меня?.. Все, что я имею к вашим услугам, мисс Дункан, — и «Галлия», и как все остальное…

— Мистер Петтибон, — обратился он к комиссару, отталкивающее лицо которого показалось в дверях, — потрудитесь назначить каюту этим дамам; они отправляются вместе с нами!

— Невозможно! — произнес янки особенно резким тоном. — На судне нет более места даже для мыши!

— Ну, хорошо, вы найдете место. Высадите одного или двух человек из экипажа, если это необходимо!

— Я скорее сам сойду на землю, капитан! — возразил Петтибон, ощетинясь как дикобраз. — Отвечаю я или нет за безопасность аэроплана?

— Вы отвечаете, это понятно! Но я вам объявляю, что мы не уйдем без этих дам, и что мы уходим через три минуты! — произнес Оливье тоном, не допускающим возражений.

Комиссар свирепо ворочал глазами. Очень кстати жена его вывела из затруднения.

— Отошлите мою горничную и выгрузите сундук с провизией! — подсказала она ему.

— Это выход, — сказал он, обрадованный таким неожиданным выходом. — Только вы одна, Мэри-Анна, все умеете устроить… Я сию минуту распоряжусь!

После того, как он уступил, Этель, вся в слезах, бросилась на шею к мистрис Петтибон в порыве благодарности.

Что касается Оливье, то он уже приготовился спускать аэроплан; эти инциденты немного замедлили отход, назначенный ровно на два часа.

Петтибон, свирепо дергая за колокольчик, возвестил не участвующим в путешествии, что пора уходить саэроплана. В несколько минут площадка опустела.

Оливье обошел всю рубку, чтобы убедиться, всели ушли. Затем он вернулся на свой пост капитана, остановился у рупора и произнес громко: «В путь!»

Тотчас же, как только эти слова достигли слуховой трубы, послышался шум с боков чудовища, винты опустились, приходя в действие, и, подобно большим плавникам, ударяли по воздуху. «Галлия» величественно поднялась. С минуту она парила над шумевшей толпой, а потом вдруг повернула к югу и полетела.