Поиск

Через океан - Андре Лори Глава XXII. Искупление

В кабинете мэра, куда немедленно отправился председатель судей Бреста, Раймунд вкратце изложил известные ему факты: трагическую смерть его отца, незавидную судьбу его самого, брошенного в окрестностях Квебека, продажу «Belle Irma» и ее груза. Он рассказал, каким образом эти факты, так долго скрытые от него, сами собой выяснились накануне на железной дороге в Эрье при чтении посмертной исповеди Петера Мюрфи. Он предоставил сам манускрипт и указал, как легко было проверить сказанное в нем, наведя справки у консулов в Квебеке и Нью-Йорке, доказать, что возвращение Келерна во Францию, положение, занятое им в стране, перестройка его родового замка и все остальное строго совпадало с датами заявления Петера Мюрфи.

Все это было ясно как день и казалось неопровержимым. Обвиняемый даже и не старался возражать против таких веских улик. Он ограничился лишь одним слабым отрицанием их, уверяя, что он никогда не был подшкипером «Belle Irma», и что тут, наверно, простое совпадение имен. Но у него было такое жалкое выражение лица, и виновность его была настолько вероятна, что тут же решили арестовать его. В половине первого граф Келерн был посажен в Брестскую тюрьму по обвинению в убийстве, подделках и воровстве.

Что касается Раймунда Фрезоля, которому предложили остаться и помочь правосудию в расследовании дела, то он оставлен был на свободе. Выходя из суда, он нашел брачную залу совершенно опустевшей.

Как только был решен арест Келерна, мэр немедленно уведомил об этом семью Куртисса, которая сейчас же удалилась, и блестящая толпа, приглашенная на церемонию, вскоре последовала ее примеру.

Перед крыльцом ратуши ждал Кассулэ с каретой, в которую снова были запряжены две лошади; кучер, как предусмотрительный человек, позаботился даже дать им овса, так что можно было сейчас же отправиться в Val-Tre'gonnec, где Раймунд нашел семейство Куртиссов за обедом у одного из инженеров пневматического завода.

Когда прошел первый момент изумления, Эбенезер, его жена и даже Магда только радовались от всей души, что им удалось избежать подобного брака. Поэтому они оказали Раймунду самый теплый прием и без всякого ложного стыда благодарили его за ту важную услугу, которую он им оказал. Его заставили рассказать все подробности происшедшего у мэра, выслушав все новости из Дрилль-Пита и Нью-Йорка. Пожар на складе, конечно, не мог порадовать сердце нефтяного короля, но последствия этого несчастья, в конце концов, оказались такими счастливыми, что Эбенезер сказал от чистого сердца:

— Право, пятьсот тысяч долларов… Это еще не очень дорого за то, чтобы избежать подобного союза!

Это заключение навело разговор на путешествие Раймунда и на то, как он его совершил.

Позвали Морица Бенуа, чтобы поблагодарить его за то, что он так своевременно вытащил путешественников из трубы, выпили за его здоровье и даже назначили ему небольшую ренту, чтобы ему до конца дней было приятно вспоминать о мужественном решении, которое он принял у входа в подводную трубу. Выслушали Кассулэ и его личные впечатления от столкновения вагонов, приласкали Ромпера, тоже переехавшего через океан за семь часов, — его вымыли с мылом и все-таки едва избавили от последствий купания в нефтяном озере.

Затем начался бесконечный спор о причинах прекращения сообщения с Far-Rockaway, но тщетны были все старания объяснить прекращение нефтяного потока.

В первый раз Эбенезер не заподозрил тут Тимоти Кимпбелля. Однако именно он-то и сделал все, как потом вечером узнали из длинной депеши помощника с Far-Rockaway, отправленной из Нью-Йорка в Брест через Париж.

Депеша гласила следующее:

«Мы сильно беспокоимся за то, успели ли путешественники, отправившиеся по подводной трубе, достичь своей цели. Труба сегодня утром, около пяти часов, была разрушена взрывом торпеды. Несколько судов видели его и дали знать об этом, так что можно довольно точно установить время. Виновник — Тимоти Кимпбелль, который арестован на набережнойConeyIsland'а в момент его возвращения с преступной экспедиции. Полиция со вчерашнего дня искала его по случаю пожара в Дрилль-Пите и очень серьезных обвинений, тяготевших над ним. Она напала на его след и констатировала, что весь вчерашний день он провел, делая подозрительные покупки: нитроглицериновую торпеду, электрический аппарат, изолированную проволоку, канаты и крюки. В момент ареста все это нашли при нем, за исключением торпеды и части крюков и каната. Из этого заключили, что он уже воспользовался недостающими вещами. Действительно, спустя некоторое время все суда, входившие на рейд, стали указывать на присутствие большого количества нефти в открытом море. Тысячи лодок отправились сейчас же туда, надеясь собрать нефть, — в свою пользу, конечно. Но их надежды не оправдались. Нефть разлилась так широко и таким тонким слоем, что ею нельзя было воспользоваться. Главное полицейское бюро известило нас в три часа пятьдесят семь минут пополудни, и мы немедленно по телеграфу отдали приказ на заводы Ниагары приостановить действие насосов, но количество нефти, потерянной в море со времени взрыва, тем не менее очень велико. Однако ничто не указывало на разрыв трубы, первое подозрение возникло у нас вследствие прекращения телеграфного сообщения сVal-Tregonnec'ом. По мнению всех компетентных лиц, надо опасаться, как бы подводная труба не погибла безвозвратно. Ждем приказаний».

Нельзя было обманываться относительно значения известия. Это было полное и непоправимое разорение для владельцев трубы.

Пожар склада и потери, понесенные вследствие взрыва подводной трубы, должны были поглотить все состояние Куртисса.

Эбенезер был слишком опытный делец, чтобы не понять сразу громадности постигшей его беды. Но утренние события, вероятно, подготовили его ко всем неожиданностям, и он бодро перенес свое несчастье, — один лишь грустный взгляд его выдал, что он испытывал при чтении злополучного известия.

— Что такое еще случилось, отец? — спросила Магда, испуганная этим взглядом.

— Вот, дочь моя, читай сама вслух! — ответил он, и когда чтение было закончено, он сказал: «Я теперь беднее, чем в день моего приезда в Дрилль-Пит!»

Обе женщины бросились ему на шею и со слезами обнимали его.

— Бедный мой муж, из-за меня ты не жалей о потере богатства, я была не менее счастлива и до получения его. Но вы… но Магда!.. Бедная Магда!..

— Мое дорогое дитя!.. — вздохнул развенчанный король. — Вот как окончились наши мечтания!.. Между тем я так желал видеть тебя счастливой, возбуждающей зависть во всех!

Магда, спрятав свою белокурую головку на плече отца, рыдала, не говоря ни слова. Привыкнув с детства считать богатство за самое важное в жизни, она глубоко страдала, увидев себя лишенной этого ореола. И это унижение вместе с тем, что она перенесла утром, переполнило чашу ее горя. При виде ее слез Раймунд не выдержал.

— Магда, — вскричал он, — вы ли это оплакиваете презренную потерю денег! Ах, что значит богатство, раз остались честь, сила и здоровье!.. Неужели мы с вашим отцом не сможем снова сделать то, что сделали уже раз?.. Мы постараемся создать новое состояние… Мы мужественно будем работать над этим… успех недалек!..

Он вложил в свои слова столько силы и чувства, что они проникли прямо в душу отца и дочери и подбодрили их. Магда подняла голову и сказала, улыбаясь сквозь слезы:

— Правда! Вместо того, чтобы думать о нашей потере, вспомним лучше, чего мы избежали! Избежали благодаря вам, господин Раймунд, — прибавила она, протягивая руку молодому французу, — благодаря вашей преданности и героизму!.. При мысли о том, что, не явись вы так внезапно, я носила бы теперь имя разбойника и подделывателя документов, и что к разорению присоединился бы еще позор, я не могу более считать разорение за несчастье!

Таким образом несчастье оказывало уже на Магду свое благотворное влияние и внушило ей чувства, незнакомые ей во время счастья.

Раймунд заметил это и еще более утвердился в своем мнении о мисс Куртисс: в сущности, она была добра и обладала благородной и высокой душой. Среда, в которой она жила, развила в ней недостатки, скрывавшие ее хорошие стороны. Он высказал ей свою мысль, и в Магде в первый раз в жизни возникло смутное сознание, что она, вероятно, часто думала и поступала вульгарно, судя обо всем по деньгам. Горько было ей это сознание, и с этих пор она стала гораздо проще и любезнее. Она за три дня пребывания семьи Куртисса в Val-Tregonnec'e снова сделалась той Магдой, о которой так любил вспоминать Раймунд. Эти три дня прошли в экскурсиях по окрестностям Бреста. Совершали большие прогулки, завтракали в рыбачьих деревушках.

Когда Эбенезер впадал в меланхолию, Раймунд сейчас же предлагал какой-нибудь новый, легко исполнимый проект, разгонявший его печальные мысли.

Между тем из сношений по телеграфу с Дрилль-Питом выяснилась, в конце концов, необходимость вернуться в Америку для немедленной ликвидации дел. Семейство Куртисса отправилось в Нью-Йорк на «White Witch», стоявшей на рейде.

Раймунд был вынужден остаться в Бресте, чтобы помочь суду в производстве следствия, — кроме того, он должен был отбывать воинскую повинность, но обещал Эбенезеру явиться сейчас же по окончании службы.

На этом они расстались, дав обещание увидеться при первой возможности.

Между тем следствие велось очень энергично, и не замедлило установить важность фактов, сообщенных несчастным Пьером Жиме (он же Петер Мюрфи). Мартин Фабр и Гиацинта все еще жили в гостинице у водопада Монморанси. Они под присягой подтвердили все, касавшееся ребенка, и по фотографии Ахилла Келерна признали его за лицо, сопровождавшее маленького Раймунда. Продажа в Нью-Йорке «Belle Irma», передача золотого песка на монетный двор, — все это было легко доказано.

Французское консульство нашло даже трех матросов из экипажа, распущенного в Байе, которые свидетельствовали о смерти капитана Фрезоля.

Все эти подробности совпадали с записками несчастного Петера Мюрфи.

К концу декабря решили предать Ахилла Келерна уголовному суду, и в апреле следующего года он предстал перед судом присяжных.

Он был признан виновным в краже и подделках; недоказанным осталось только его участие в убийстве, но все-таки его осудили на пожизненную каторгу.

Кроме того, суд присудил возвратить Раймунду Фрезолю захваченное у него имущество. Таким образом, после долгой процедуры последний оказался законным владельцем замка Келерна, всех его имений и состояния более чем в два миллиона франков.

В то время, как богатство, словно с неба, свалилось ему, Раймунд выполнял скромные обязанности капрала, которым он сделался через шесть недель после поступления в полк.

Это был примерный солдат, любимый и начальниками, и товарищами, первый по службе, всегда услужливый, добрый, храбрый и преданный. Распуская волонтеров по домам, их полковник сказал им маленькую прощальную речь.

— Унтер-офицеры, капралы и солдаты, я могу лишь похвалить вас за ваше усердие и старание при исполнении обязанностей, но я должен особенно упомянуть о капрале Фрезоле, которого я сегодня представляю к чину подпоручика резерва… Если бы в армии было много таких людей, как он, — она была бы непобедима!

Среди слушавших почтенного полковника не нашлось никого, кто не присоединился бы к этому высказыванию. Однако, исполняя так ревностно свои обязанности, Раймунд находил время посвящать ежедневно два часа на воспитание Кассулэ.

Воспользовавшись своим пребыванием в Бресте, он поместил его экстерном в лицей, помогал ему готовить уроки, и, благодаря этому, менее чем через шесть месяцев, сирота Кассулэ, или назовем его настоящим именем — Мишель Родьер стал лучшим учеником третьего класса. Профессора утверждали, что, работая регулярно, он через год будет принят в Морскую школу. Поэтому, отправляясь в Нью-Йорк, Раймунд оставил его в Брестском лицее.

Он нашел семью Куртисса на заводе Ниагары, который при содействии Иакова Фреймана, теперешнего компаньона Эбенезера, был превращен в колоссальную мельницу; ликвидация трансатлантической трубы и нефтяных колодцев Дрилль-Пита была уже вполне закончена. Она оставила нефтяного экс-короля почти без всякого капитала, за исключением его деловитости и знаний. Поэтому он вел теперь самое скромное существование вместе со своей женой и дочерью. Не было и речи о ливрейных лакеях, каретах и лошадях, ни о сезонах в Саратоге. Магда не выписывала больше платьев из Парижа; она кроила их сама с помощью портнихи, и от этого не пострадали ни ее красота, ни счастье. Избавившись от тщеславия, она теперь была действительно сама собой — доброй, умной и прелестной девушкой.

Раймунд был так поражен этой переменой и ее дружеским тоном, что однажды за обедом, в присутствии ее родителей, осмелился спросить Магду, окончательно ли она отказалась от замужества.

— К чему этот вопрос? — спросила она, добродушно смеясь.

— Потому что в противном случае я, может быть, осмелился бы вступить в число искателей и претендентов.

— Как?.. Несмотря на мои недостатки?

— Несмотря на все ваши недостатки!

— Несмотря на мою бедность?..

— Именно вследствие вашей бедности. В вас я не любил только ваши миллионы, Магда, и был прав, потому что теперь, когда их нет, вы — совершенство в моих глазах!

— В таком случае?..

— В таком случае, если я осмелюсь просить вашей руки и если вы удовольствуетесь именем честного человека…

— Я с гордостью буду носить его! — сказала Магда, — конечно, если согласятся отец и мать, — добавила она, смотря то на того, то на другого.

— В первый раз она спрашивает позволения; должно быть, это к счастью! — вскричал Эбенезер, смеясь своей шутке.

Спустя два месяца отпраздновали скромную свадьбу Раймунда и Магды.

После церемонии молодой супруг сказал жене то, о чем не находил нужным сообщать до сих пор: о двух-трех доставшихся ему миллионах.

— Что значит богатство, раз у меня такой муж! — вскричала Магда.

— Милочка, ты несколько преувеличиваешь! — возразил Эбенезер, — два-три миллиона никому здесь не повредят, особенно если их употребить на поднятие и поправку этой несчастной трубы.

— Ба-а-а! — воскликнул Раймунд, — мы придумаем нечто другое! По крайней мере, если вы ничего не имеете против, мой милый тесть! Знаете ли вы, что недавно открыли способ делать твердым керосин, нагревая его с мылом, и превращать его в бруски? И если это изобретение окажется практично, то наша труба является излишней, так как керосин можно будет доставлять так же легко, как и каменный уголь… И к тому же Тимоти Кимпбелль прекрасно показал нам слабую сторону нашего изобретения…

— Ах, негодяй! — гневно вскричал Эбенезер, — он не отбыл еще двадцати лет заключения, как снова попал в тюрьму «Могил» в Нью-Йорке!

— Это правда! Но согласитесь, что со своей стороны мы должны были бы больше помнить о его существовании и о ненависти, питаемой к вам… За пренебрежение к конкуренту всегда приходится расплачиваться в промышленности, как и на войне.

— И даже очень тяжко, увы! — пробормотал нефтяной экс-король, горько вздохнув о своих погибших в океане миллионах.