Поиск

Через океан - Андре Лори Глава XIII. Последнее усилие

Раймунд не жалел себя, и через две недели работы шли полным ходом. Как надеялся Эбенезер, он легко получил разрешение отвести воду из Ниагары за ежегодный налог в пользу штата Нью-Йорк. Тщательная проверка смет доказала ему, что все постройки обойдутся ему менее чем в миллион, но зато для прорытия канала понадобится еще два миллиона долларов, и это заставило его заложить свои колодцы, так как все в мире имеет предел, даже касса нефтяного короля.

С потерями на бирже, с расходами по дому и на сооружение трансатлантической трубы у него в год вышло около шестидесяти миллионов франков.

— К счастью, все мои затраты скоро окупятся! — говорил он Раймунду, констатируя этот факт. — Риск — благородное дело, и я никогда не имел обычая хранить деньги в старом чулке. Говорят, они плоски и сделаны так для того, чтобы их складывать. А я думаю, что они круглые и сделаны для того, чтобы катиться.

И они катились — деньги Эбенезера, тратились на Магду, на лакеев «персикового цвета», на Ниагару, на подводную трубу, так что испугался даже кассир Иаков Фрейман. Бравый кассир, оставшийся в Дрилль-Пите для ведения конторы, ежедневно сталкивался с такими итогами, что становились дыбом остатки волос, покрывавшие его череп.

— В конце концов, хоть остаются еще колодцы! — утешал он себя.

Однако как раз в то время, когда Эбенезер взял в Нью-йоркском банке два миллиона долларов в обеспечение Strawberg-Grove и Вилльямса, эти два колодца без всякой видимой причины уменьшили количество даваемой нефти. Прибегли к нитроглицерину и получили целые потоки нефти; но вскоре суточное количество стало снова уменьшаться, и для Эбенезера сделалось очевидным, что два главных источника дохода готовы иссякнуть.

Он не очень встревожился этим, идя по обыкновению вперед и рассчитывая на свою звезду. Однако на всякий случай он приказал бурить тридцать новых колодцев. Для кассы это было новое кровопускание, заставившее Фреймана поднять руки к небу.

— Есть ли здравый смысл связывать себя еще бурением новых колодцев! — говорил он, подводя итоги. — Я по крайней мере рассчитывал покончить с этой проклятой трубой!

Но Эбенезер упорствовал, как бы желая замаскировать опасное положение, в котором он незаметно очутился, стал вести еще более роскошный образ жизни. Его экипажи никогда не были так великолепны; у Магды никогда еще не было столько бриллиантов и парижских платьев, как в эту зиму.

Его отношения с Раймундом приняли новый характер с тех пор, как «пленение Ниагары», как называли это американские газеты, заняло собой внимание всего мира. В течение нескольких недель ни о чем кроме этого и не говорили, даже в самых высших кругах. Магда, относившаяся сначала к проекту презрительно и иронически, переменила свое мнение, услыхав, как страстно и горячо все окружающие обсуждают его. Как можно не говорить о том, о чем говорит весь свет, раз принадлежишь к обществу? С предметами разговора, как с новыми модами: и тех, и других нельзя избежать.

Раймунд был бы немало поражен, услыхав, как Магда рассуждает о предприятии с Ниагарой, даже хвастается, что она первая узнала эту новость, и выражает мнения, от которых она была далека вначале.

В сущности, это даже и не было притворством. В глазах молодой американки успех — прежде всего.

С самого детства она видела жертвоприношения этому божеству, и если иногда великодушные порывы сердца ставили ее в противоречие с этой религией, то влияние среды скоро возвращало ее к ногам этого идола, которого боготворили все окружающие.

В ее глазах богатство служило верным признаком успеха, в этом у нее никогда не являлось ни тени сомнения.

Она могла до некоторой степени понять всю заслугу Раймунда, но никогда не была бы способна оценить ее до признания толпой.

Или, по крайней мере, чтобы дошла она до этого, нужно было ей в корне измениться, — нужно было, чтобы несчастья, неприятности и истинное страдание заставили ее думать самостоятельно, стряхнуть с себя гнет вульгарных предрассудков, искажавших ее хорошие качества. А в данный момент она была далека от такого превращения.

Поэтому Магда начала чувствовать к Раймунду нечто вроде уважения, но это не относилось ни к его личности, ни к уму, ни к прямоте его характера.

Нет! Она видела в нем лишь то, что свет соблаговолил обратить на него внимание, что имя его было у всех на устах, что в двадцать лет он имел долю в грандиозном промышленном предприятии.

— Менее чем через шесть месяцев этот мальчик будет стоить два миллиона долларов! — слышала она вокруг себя.

Понимая эти слова буквально, она наивно думала, что теперь Раймунд еще не стоит двух миллионов, но в скором времени будет их стоить, — и с этой точки зрения он заслуживал некоторого уважения.

Она так мало скрывала причины, руководившие ее поведением, что молодой француз не мог не знать их; временами он недоумевал, смеяться ли или плакать ему над этим. Сам он всегда смотрел на богатство как на средство, а не как на конечную цель, поэтому он едва сдерживал отвращение при виде молодых девушек, которые с бойкостью истого Шейлока и с неопровержимым апломбом говорили о деньгах, о биржевом повышении и понижении курса.

Однако что касается Магды, то Раймунд был слишком справедлив, чтобы приписывать всецело ей одной все ее недостатки. Чем больше он наблюдал, тем сильнее укоренялось в нем убеждение, что в действительности с духовной стороны она одарена так же блестяще, как и с физической, и что она была бы совершенством, если бы выросла в другой атмосфере.

Разве не была она великодушна, откровенна, способна сознавать свои ошибки?

Однажды утром он поднимался с Эбенезером к нему наверх, чтобы произвести один маленький опыт, и вдруг увидел, как Магда заботливо хлопочет около маленькой старушки, которую она подняла на улице почти совсем раздавленную конкой.

Это искупало многое в Магде.

Кроме того, сам он, отлично понимая вульгарные причины оказываемого ему внимания, не мог не испытывать втайне чувства торжества при виде того, как дочь Эбенезера, еще недавно столь равнодушная к подводной трубе, являлась теперь любезной и любознательной, не страшась самых сухих объяснений. Она, Алиса Купер и многие другие засыпали Раймунда своими вопросами. Каким образом Ниагара при всем ее могуществе могла влиять на то, что произойдет в Бресте?

— Это походит на колдовство… Ниагара будет действовать на одном конце трубы, и ее толчок передастся до Бреста! — объяснял, улыбаясь, Раймунд. — Вот насос, который приводится в движение этим толчком; он гонит нефть в мою трубу. Эта нефть находит там безвоздушное пространство и стремится к единственному доступному ей выходу. Таким же образом прибывают еще новые волны жидкости, они постоянно соединяются вместе, толкают и жмут одна другую. Что же еще могут делать они, как не стремиться все дальше и дальше, пока не достигнут Val-Tregonnec'a? Одно только могло бы помешать этому результату: если бы давлением разорвало трубу и нефтяные волны нашли бы себе другой выход. Прошу тысячи извинений за то, что употребляю слова, применяемые лишь в лаборатории.

— Вот это мне нравится, — воскликнула Магда с живостью. — Неужели вы думаете, что мы не слыхали о безвоздушном пространстве? Знаете, сударь, что Алиса и я всегда были первыми по физике. Итак, берегитесь!

Раймунд, в восторге от своей аудитории, давал все желаемые объяснения. Его всегда понимали. Магда вовсе не преувеличила, говоря, что их научный багаж позволял им понимать все его объяснения.

Это обстоятельство придавало даже оригинальность обычной пустоте их жизни. Они все получили хорошее образование, часто даже лучшее, чем их братья и остальная молодежь их круга. Но затем — странное дело, закончив свое образование, они закрывали навсегда книги и прощались с алгеброй, чтобы телом и душой отдаться тряпкам. К счастью, при случае все-таки вспоминались основные понятия физики.

— Браво! — сказала Магда, аплодируя. — Это восхитительно! Это — грандиозно, ваше порабощение Ниагары! Изобретите еще что-нибудь лучшее, если сможете! А подобного уже вы не совершите! Америка одна имеет Ниагару! — добавила она с патриотической гордостью.

— Не забудьте, что победитель чудовища — француз! — смеясь сказала Алиса Купер.

— Я не забываю этого и умею отдавать должное заслугам других наций. Но признаюсь, все они мне кажутся ничтожными в сравнении с моей! Особенно мелочным и невзрачным кажется мне Старый Свет. Когда я думаю, что там считают крупным помещиком владельца двух-трех сотен акров, богачом того, кто имеет годовой доход двадцать-тридцать долларов, то я проникаюсь гордостью при виде наших поместий величиной с английское графство, наших колоссальных богатств, наших непобедимых спекулянтов, вообще всего, кончая нашими реками, лесами, соответствующими нашему промышленному могуществу.

— Вы впадаете в лиризм, моя милая! — вскричала Алиса.

— Я помню, — продолжала Магда, не слушая ее, — что в детстве, изучая историю Франции и Англии, я страдала при мысли, что эти обе нации сделали уже многое, тогда как у Америки не было еще своей истории. Но я утешилась, узнав, что за ниточки представляют собой их знаменитые реки, Сена и Темза, рядом с Миссисипи.

— Вы, значит, придаете слишком большое значение размерам вещей! — отвечал Раймунд.

— Ну да! что же дурного! Я восхищаюсь великими предприятиями и большим успехом, хотя бы даже в денежном отношении!.. Вы, господин Фрезоль, предприняв такое громадное дело, должны бы считать такое чувство законным…

— Я нахожу его законным, но только в известной мере. Если вы любите успех как результат труда, жертв и ума, то это прекрасно. Если вы любите успех ради успеха, ради тех долларов, которые он влечет за собой, то, на мой взгляд, это нехорошая черта, хотя довольно распространенная, и я не одобряю ее!

— Кто же нуждается в вашем одобрении? — надменно возразила Магда.

«Ну! они опять ссорятся!» — сказала про себя Алиса.

Действительно, редкий разговор Магды с Раймундом не кончался ссорой. Молодой француз, как известно, имел причины иногда быть недовольным поведением Магды с ним. Но он не мог перестать интересоваться ею, не принимать радостно ее милых попыток к примирению и не попытаться при случае исправить ее недостатки. Магда со своей стороны считала несносными эти стремления исправлять ее недостатки, которые в ее глазах являлись скорее достоинствами, так что и на этот раз они расстались в ссоре.

— Я ненавижу эти постоянные нотации! — сказала она Алисе. — Неужели вы не находите их отвратительными?

— Но что он сказал тебе такого необыкновенного?

— О-о! я прекрасно поняла его намеки! Он не в первый раз преподносит их мне. Он считает меня высокомерной, тщеславной и корыстолюбивой.

— Ну, моя милая, он сильно увлечен вами, все видят это!

— Я надеюсь, что он не позволяет себе такой дерзости! — возразила Магда с оттенком высокомерия.

— Ну, опять ваша мания величия! — возразила смеясь Алиса. — Вы лучше всех знаете, что он имеет эту дерзость, и вы больше всех в восторге от этого! — Затем она сказала уже более серьезным тоном:

— Милая моя, я посоветовала бы вам не очень-то отталкивать его. Он не из тех, над кем можно безнаказанно смеяться. Остерегайтесь…

— Остерегаться!.. чего же?.. неужели вы думаете, что я отвечаю на те чувства, которые вы ему приписываете?

— Да! я так думаю.

— Если так, то тем хуже! — вскричала Магда решительным тоном.

— Я могу чистосердечно сказать, что ничего не сделала, чтобы привязать его к себе. А что касается меня, то мне никогда не придет в голову смотреть на него, как на серьезного претендента. Неужели вы думаете, что я выйду за этого ничтожного механика, даже в том случае, если ему удастся выполнить свой проект и разбогатеть? Нет, моя милая! Во-первых, я не думаю еще терять своей независимости; я хочу путешествовать, хочу посмотреть мир. Если мне придется выйти замуж, то я выберу себе мужа в более высокой сфере, чем сфера нефти!

— Скажите лучше, что вам нужна княжеская корона!

— А почему бы и нет, если мне вздумается завладеть ею? Слава Богу, долларов хватит для ее покупки! Эсфирь Кэрле, богатство которой составлено на свинине, вышла же замуж за баронета!

— Да, не говоря уже о Жанне Фоулер, которая вышла за неаполитанского принца, а через три месяца убедилась, что его княжество существует лишь в воображении!

— Она плохо навела справки, потому что есть же ведь и настоящие, я думаю!

— Гм! Немного, и притом такие князья не прогуливаются в Америке.

— Тогда мы поедем искать их там, где они находятся, если только вздумается…

— Счастливого пути, княгиня!

— До свидания, милая Алиса!

В течение зимы Раймунд редко бывал в «Curtiss-House».

Он исключительно отдался своему делу и покидал постройки у Ниагары только для того, чтобы ускорить окончание гидравлического аппарата, отданного специальным подрядчикам. Работа подвигалась очень быстро. К концу марта все главное было окончено, канал вырыт, постройки готовы, новый нефтяной бассейн соединен с одной стороны со складом в Дрилль-Пите, с другой — с подводной трубой.

Через месяц насосы, поршни и колеса с лопастями были установлены на место.

Эти колеса, не соединявшиеся одно с другим, легко двигались на своих стальных осях, могли по желанию быть опущены в поток, вертевший их, или же подняты на несколько метров над водой. Хорошо, что Раймунд подумал об этой предосторожности: вскоре заметили, что они очень быстро изнашивались и требовали постоянной замены новыми.

Что касается скорости их вращения при открытии шлюзов, то ни один аппарат не мог даже определить ее в первый день. Каждое колесо вертелось на своей оси с головокружительной быстротой и приводило в бешеное движение поршни. К счастью, все было заранее точно рассчитано, и насосы, подставки, поршни и лопасти были установлены так, чтобы дробить между собой эту страшную силу.

Особенные приспособления для охлаждения осей давали возможность предохранить их от нагревания. Вообще приняты были самые тщательные меры предосторожности к тому, чтобы все шло беспрепятственно, и после двух-трех недель пробных опытов, проверок, окончательных поправок настал момент решительного испытания.

Сроком для этого было назначено 25 мая.

Это было тяжелое время для Эбенезера Куртисса.

Он так сильно втянулся в это предприятие, что с ним все состояние его стояло, так сказать, на карте. Будь результат благоприятен, Эбенезер оказался бы самым богатым человеком в Пенсильвании.

И наоборот, если бы подводная труба не оправдала возлагаемых на нее надежд и продолжала бы не отвечать своему назначению, то это был бы полный крах, разорение, всей величины которого заранее нельзя было даже определить; сумма, взятая под заклад колодцев, теперь, вероятно, превосходила уже стоимость последних, так как они давали все меньше и меньше нефти. Эбенезер не только бы разорился, но, быть может. вынужден был бы объявить себя несостоятельным банкротом.

Странное дело, но, впрочем, совсем в его духе: вместо того, чтобы тревожиться, он как бы находил удовольствие в этом и с гордостью игрока говорил, что он рисковал десятью миллионами франков в расчете утроить их. Разумеется, если бы в начале предприятия, когда он отправлялся на первый опыт по Yellow-River, ему сказали бы, что дело дойдет до этого, он отказался бы от такого плана. Однако за восемнадцать месяцев Эбенезер постепенно зашел дальше, чем предполагали они с Раймундом. Так сильна была его вера в свою звезду, или, как он говорил, «таков был его желудок», что если бы накануне решительного дня ему предложили разделить риск, а вместе с тем и выгоду, то он отказался бы.

И действительно, случай для этого представлялся. Transit Company, напуганная опасностью, грозящей ее акционерам благодаря такому конкуренту, предложила войти в сделку. Эбенезер не хотел даже слышать об этом.

Он объявил, что у него хватит сил закончить свою трубу и нет желания работать для других.

Что касается Раймунда, то он не сомневался в успехе, если только трансатлантическая труба не получила никаких повреждений. Но сколько неведомых опасностей грозило ей в течение зимы? Достаточно, чтобы рыба-меч проткнула ее своим носом и образовала маленькое отверстие, которое могло все погубить, несмотря на свою ничтожную величину! При наплыве таких мыслей он дрожал не за себя и не за свою славу, но за своего компаньона и особенно за Магду. Он спрашивал себя, как могла явиться ему такая мысль, и как мог он добиваться ее выполнения? Он говорил себе, что такие опыты можно проделывать лишь имея свое состояние. Он видел Эбенезера уже разорившимся, а Магду — вынужденной обходиться без привычной роскоши, которая так шла к ней…

Но тотчас же, стряхнув все эти печальные сомнения характерным движением плеч, он говорил:

— Что за беда! Я буду работать для них от всей души, с такой энергией и мужеством, что в конце концов покорю судьбу!.. А потом мы добьемся успеха!.. Это будет так; я этого хочу!..