Поиск

Через океан - Андре Лори Глава IX. На Пятой авеню

По приезду в Нью-Йорк Раймунд узнал, что мистрис Куртисс с дочерью уехали в Саратогу, модный курорт. Эбенезер предложил переехать к нему во дворец на Пятой улице. Но молодой изобретатель, дороживший своей независимостью, решил отклонить это предложение и поселиться с Кассулэ в скромном отеле. Он вдвойне поздравлял себя за приятное решение, когда в первый раз постучался в дверь «Curtiss-Heus» и увидел, какого княжеского помещения избежал он со своим тощим чемоданом и скромным компаньоном.

Колоссальный дом из красного кирпича с шиферной крышей, с чудными окнами составлял угол квартала пышных домов в лучшем месте Нью-Йорка. Бронзовая дверь представляла копию с двери флорентийской «Bap— tistиre».

Этот великолепный вход вел в мраморную прихожую с куполом из матовых стекол; из нее поднимались четыре монументальные лестницы. На каждом этаже в комнаты вели коридоры из резного дерева. Лестницы, как и прихожая, своим общим стилем напоминали «Opйra de Paris». Они были сделаны из того же материала и украшены теми же статуями.

Эбенезер рассказывал сам, что, решив выстроить дом, он все предоставил архитектору, сказав лишь, чтобы все было как можно красивее и дороже. После архитектора явились обойщики, получившие те же инструкции. Результат этих стараний хотя временами и заставлял желать побольше вкуса, но зато своим подавляющим великолепием вполне удовлетворял мечты владельца.

Золото и шелк, художественная бронза, ослепительной красоты обои и восточные ковры со всех сторон обрамляли мозаичные медальоны с вензелем Куртисса.

В прихожей было с полдюжины рослых лакеев с толстыми икрами в красных и персикового цвета ливреях.

— Как был бы я жалок здесь! — сказал с улыбкой Раймунд, пока докладывали о нем нефтяному королю. Почти тотчас же лакей объявил, что барин приказал немедленно ввести его, и пошел перед ним по правой лестнице. Поднявшись на первый этаж, молодой француз прошел за своим проводником через огромную библиотеку, потом через еще большую картинную галерею, где на золотых бордюрах блистали имена лучших современных художников: Мейссонье, Коро и других. Были ли это оригиналы? Было бы рискованно утверждать это, и Эбенезер меньше всего мог бы проверить это.

Все, что он мог бы сказать и доказать по расходной книге, это то, что тут было живописи на несколько миллионов. А это и было главное в глазах Эбенезера, так как картинная галерея должна была лишь свидетельствовать о богатстве. Картины были размещены там по их стоимости. Самые дорогие занимали почетное место, — по крайней мере, если размеры их не были чересчур уже велики: однажды Эбенезер, не задумываясь, велел срезать небо великолепного Тициана, который доходил до потолка. Он очень радушно принял Раймунда, которого не видел целую неделю, и сейчас же объявил ему, что инженеры дали вполне благоприятное заключение о проекте. Они не только считали возможным проложить трубу, но находили, что это даже легко сделать в срок, назначенный Раймундом.

— В этом отношении, — сказал нефтяной король, — нечего сомневаться! В нашем проекте нет ничего несбыточного, и два солидных общества предлагают взяться за него. Но не скрою от вас, что, несмотря на одобрение инженеров, капиталисты против этого дела — они все считают его рискованным и говорят, что не пожертвуют на это ни одного доллара. Это для меня не важно! Я могу выполнить проект один, мой постоянный принцип — не делить ни с кем ни расходов, ни доходов, раз дело верное, — и я ничего не потерял от этого. В сущности, такой системе я и обязан своим богатством. Пробуравливая колодец Вилльямса, я видел сколько раз, что средства мои иссякают и мне нечем расплатиться с рабочими. Ко мне приходили с предложениями войти в долю, но я стоял на своем и отказывался. Я скорее продал бы обручальное кольцо жены! В конце концов я один достиг нефти, вместо того, чтобы уступить за несколько сотен долларов то, что стоило миллионы… Также я поступлю и с трубой, но только с условием, чтобы она не встала дороже назначенной вами суммы и вскоре могла бы быть пущена в ход.

— Я ручаюсь за это! — живо вскричал Раймунд. — Я с пользой эту неделю, — сказал он, вынимая из кармана записную книжку и показывая ее Эбенезеру. — Вот цифры, доказывающие это. Я советовался с самыми компетентными специалистами, посетил самые большие фабрики, изучил средства, находящиеся в нашем распоряжении, и могу, основательно ознакомившись с делом, повторить свое обещание. Вполне законченная труба будет стоить четыре миллиона долларов, с резервуарами же, необходимыми у начала и конца трубы, самое большее — пять. Будь у меня завтра нужный капитал, я берусь через год устроить транспорт нефти через Атлантический океан!

— Через год? — повторил Эбенезер. — Это, кажется, невозможно, судя по времени, нужному для прокладки подводного кабеля!

— Потому что не берутся за дело, как следует! Лично я вот как поступил бы: я сдал бы приготовление частей трубы одновременно нескольким французским и американским заводам, чтобы дело продвигалось быстрее. В Нью-Йорке устроил бы одно бюро для приема и отправки, другое же в Бресте, так как подводное сообщение будет устроено между этими двумя пунктами, — причины этого я объясню вам впоследствии. Двадцать пароходов получат свой груз готовых труб, и затем каждый из них проложит трубы в назначенном ему по плану месте. Вы знаете ведь, что сегменты металлических труб, покрываемые гуттаперчей в самый момент погружения, могут быть закрыты по желанию и затем опущены в море. Электрические бакены указывают на их положение и позволяют снова добыть их. Ничего не может быть проще, как скрепить их в нужный момент. Двадцать кораблей, прокладывая по километру в день, проложат шесть тысяч километров в триста рабочих дней. Считайте шестьдесят пять дней на отдых и дурную погоду, — вот и выйдет ровно год. В случае нужды мы можем увеличить число пароходов, довести его, например, до сорока, чтобы воспользоваться прекрасными летними днями; мы можем работать ночью и прокладывать в сутки до двух-трех километров труб. Можно будет вызвать конкуренцию между американскими и французскими заводами и установить премию за исполнение заказа до срока… В действительности общая длина будет меньше шести тысячи километров, — значит, достаточно лишь захотеть, чтобы все было готово к назначенному сроку, и нефть потекла бы под Атлантическим океаном.

— Я хочу этого, хочу! — вскричал Эбенезер, с силой сжимая руку молодого человека. — Мой дорогой Фрезоль, вы заражаете меня своей уверенностью. Но эта труба, следовательно, будет очень небольшого диаметра, раз она обойдется нам всего в четыре миллиона долларов, или двадцать миллионов франков?

— Маленького диаметра? Вовсе нет! Какая же выгода прокладывать через океан трубу, доставляющую лишь несколько литров в минуту? Ее размеры должны соответствовать нынешнему вывозу нефти и даже будущему. Ведь наша цель — уничтожить современный способ транспортировки нефти! Поэтому необходимо, чтобы наша труба пропускала по крайней мере ста двадцать или сто тридцать тысяч галлонов в день. Для этого необходим диаметр в восемьдесят сантиметров, и на такой диаметр рассчитана вся стоимость.

С этими словами Раймунд подал Эбенезеру сметы, сделанные пятью самыми крупными нью-йоркскими заводами.

— Я взял среднюю из этих цен, и по ней километр трубы обойдется приблизительно в три с половиной тысячи франков. Но вы знаете лучше меня, что можно будет получить скидку, затеяв переговоры сразу с американскими, французскими и английскими заводами. Следовательно, мы вполне можем рассчитывать на более низкие цены.

— Нужно закончить дело за один год! Непременно нужно! — говорил, шагая в волнении, Эбенезер. — О деньгах и говорить не стоит, раз достаточно четырех-пяти миллионов долларов! Я всегда предполагал, что потребуется не менее восьми или десяти миллионов, — и признаюсь вам, что охотно согласился бы даже на шесть, так как в подобном предприятии всегда надо иметь в виду различные непредвиденные расходы.

— За шесть миллионов долларов я берусь снабдить подводную трубу почти необходимым электрическим кабелем, прикрепив его к нашим поплавкам! — сказал Раймунд.

— Электрический кабель! — вскричал нефтяной король, насторожившись. — Это — идея, и славная идея! Прикрепленный к поплавкам, он будет легче и короче всех нынешних кабелей, идущих по дну океана, следовательно, обойдется гораздо дешевле, и депеши можно будет принимать по уменьшенным ценам. Значит, смерть остальным кабелям! Знаете ли, мой милый Фрезоль, что вам пришла в голову счастливая мысль?

— Это очень просто. Раз мы имеем линию поплавков, было бы глупо не утилизировать ее. Электрический кабель будет немедленно сообщать нам обо всем происходящем на обоих концах трубы; с другой стороны, им может пользоваться и публика.

На эту тему, близкую для обоих, разговор тянулся очень долго, до ленча. Когда лакей доложил о завтраке, Раймунд с радостью принял предложение и перешел в столовую, которая отличалась таким же великолепием, как и остальная часть дома.

Сервировка стола была достойна обстановки и по роскоши совершенно не соответствовала интимному завтраку. Чайная посуда, массивные золотые чаши для льда, напудренные лакеи — все было налицо! Если бы не tкte-а-tкte, то гость мог бы вообразить себя за дипломатическим обедом. Эбенезер во время своего пребывания в Нью-Йорке считал эту пышность необходимой и, скрепя сердце, переносил ее. Он не решался даже сказать французскому повару, что всем кушаньям предпочитает бобы в масле, как он ел их в Дрилль-Пите, — Магда раз навсегда заявила ему, что бобы — кушанье грубое и «очень дурного тона».

По окончании обеда снова стали разговаривать о различных деталях проекта. Раймунд объяснил, как он задумал сделать свою трубу из металлической спирали и гуттаперчи, причем она сохраняла бы свою гибкость, так что до погружения с ней можно было бы обращаться, как с обыкновенным кабелем. Он указал, что можно по дешевой цене закупить громадное количество гуттаперчи у французских негоциантов в Конго. Наконец он вполне раскрыл свой план.

Труба должна идти из Нью-Йорка в Брест, продолжаясь с одной стороны до Пенсильвании, с другой — до Парижа. Вначале можно пока удовольствоваться лишь двумя приморскими станциями, чтоб уничтожить прежний способ транспортировки нефти.

— Нью-Йорк является уже и теперь огромным нефтяным складом на берегу Соединенных Штатов, вполне естественно взять его за точку отправления трубы. Необходимо также основать другой отдельный склад на европейском берегу, — он должен быть устроен по возможности ближе к Америке. Я думал было об Ирландии, но это остров, что уже осложняет дело. Самым удобным для того, чтоб достичь европейского континента, является мыс в Бретани, который как дружеская рука тянется от Франции к Америке. В окрестностях Бреста мы легко найдем долину, которую можно будет превратить в искусственное нефтяное озеро; оно будет служить нам резервуаром. Там временно будут запасаться нефтью суда из Ливерпуля, Лондона, Гавра, Бордо, Гамбурга и Марселя в ожидании, пока подземная сеть труб, вроде Пенсильванской, не пройдет от этого центра к большим рынкам Европы и не наводнит нашей нефтью весь Старый Свет.

— Включая сюда и Россию, которой мы достигнем раньше Бакинской трубы! — вставил Эбенезер.

— По всей вероятности, да! Но даже если бы нам и пришлось оставить Россию в покое, то один запад Европы доставил бы нам достаточное число клиентов. В тот день, когда нефть очутится на бретонском берегу почти по той же цене, как и в зеве ваших колодцев (или немножко более), она найдет себе такое обширное применение, что для удовлетворения спроса мы должны будем проложить две или три новые трубы, подобные первой.

Эбенезер молчал и, казалось, обсуждал в уме всю выгоду этого плана. Потом он высказал свою мысль.

— Признаюсь вам в одном, что меня немножко тревожит, — сказал он. — Если мы изберем точкой отправления Нью-Йорк, то боюсь, что нам придется работать больше для других, чем для самих себя. В этом случае всю нефть, отправляемую по нашей трубе в Европу, мы будем получать через Transit Company, которая владеет всей подземной сетью. Она не упустит своей выгоды, и мы будем доставлять нефть в Бретань уже не по Пенсильванской, а по Нью-Йоркской цене. Я желал бы уничтожить этого дорогого посредника и доставлять нефть в бретонский приемник прямо из наших колодцев.

— Нет ничего проще! Понадобится лишь добавочный капитал! — ответил молодой француз. — Достаточно устроить в Дрилль-Пите общий склад, соединить его прямо с Нью-Йорком трубой того же диаметра, как и подводная, и таким образом будет установлено прямое сообщение между Пенсильванией и Брестом.

Раз проект был окончен в главных чертах, оставалось лишь разделить между собой обязанности.

Эбенезер оставил за собой, разумеется, финансовую сторону, выдачу жалования и устройство общего склада в Дрилль-Пите. Раймунд же должен был заключать условия, приглашать служащих, — словом, руководить всей материальной стороной предприятия. Соответственно этому разделению были открыты две конторы, одна в Far-Rockaway, одном из приморских предместий Нью-Йорка, для технических занятий, другая на Бродвее — вблизи «Curtiss-House», для денежных сделок.

Чтоб удобнее следить за всем, Раймунд поместился с Кассулэ в самой конторе; и с этих пор началась для него жизнь постоянного труда, бесконечных совещаний с инженерами, подрядчиками, тонких вычислений, прерываемых исследованием почвы, жизнь уравнений и торопливых поездок между Far-Rockaway и центром Нью-Йорка или Бруклина.

Почти месяц уже Фрезоль был весь погружен в свое дело, не думая ни о чем другом, весь отдавшись своей идее, как истый артист и изобретатель. Однажды утром ему нужно было увидеть Эбенезера до открытия конторы, и с этой целью он утром явился в «Curtiss-House».

По обыкновению, в своем рабочем костюме, в кителе и соломенной шляпе, без перчаток, с видом солдата, идущего в атаку, Раймунд только что одним прыжком вскочил на мраморные ступеньки крыльца и влетел в прихожую, как вдруг очутился лицом к лицу с приехавшей накануне Магдой. Она была в костюме амазонки, в цилиндре, перчатках и с хлыстом в руке. У ее ног очень изящный молодой человек, одетый также для утренней прогулки, был занят прикреплением серебряных шпор к ботинкам молодой девушки. Но в первую минуту Раймунд видел лишь ее.

Вне себя от счастья снова видеть ее и считая себя вправе дружески обратиться к ней, он быстро снял шляпу и, улыбаясь, с протянутой рукой подошел к ней.

Он хотел ей выразить глубокую радость, видя ее возвратившейся совсем здоровой и счастливой, как вдруг Магда, бросив на него рассеянный, чуть ли не враждебный взгляд, пригвоздила его к месту своим ледяным поклоном и занялась десятой пуговкой своей перчатки. В ту же минуту снаружи послышался топот лошадей, подведенных грумами к крыльцу. Шпора была, вероятно, уже прикреплена, так как Магда направилась к двери. Ее спутник последовал за ней и ловко подсадил ее в седло. Потом он вскочил на свою лошадь, и они пустились рысью, сопровождаемые в тридцати шагах грумом в ливрее.

Все продолжалось не более минуты, но за это время Раймунд пережил истинное горе. Что мисс Куртисс намеренно «срезала» его, сделав вид, что не узнает, — в этом нельзя было сомневаться. Но откуда в ней эта перемена? В Дрилль-Пите она казалась такой доброй и любящей! Добра до фамильярности, до того, что рассказала ему свою жизнь… а теперь она едва ответила на его поклон и выразила явное нежелание говорить с ним! Это казалось чудовищным. Вероятно, его очернили в ее глазах. Но кто и чем? Какую клевету могла услышать она?.. Вот о чем Раймунд со страхом спрашивал себя, как бы застыв на крыльце.

Нахальные взгляды прислуги в ливреях персикового цвета, видевшей и смаковавшей эту сценку, привели в себя молодого человека. Он поспешил покинуть прихожую и подняться к господину Куртиссу, который раз и навсегда приказал пропускать его к себе без доклада.

Хаос, царивший в его мыслях, лишил Раймунда обычной ясности и спокойствия в разговоре. В самой середине тщательного объяснения, почему необходимо депешей ускорить распоряжения в Конго, он вдруг прервал себя, спросив без всякого предисловия:

— Значит, мисс Куртисс выходит замуж?

— Магда? — ответил изумленный Эбенезер. — Я не знал этого. Кто вам сказал?

— Никто еще! — нервно вскричал Раймунд, — но я только что видел, как она отправилась верхом в обществе какого-то молодого человека, и отсюда заключил, что это, должно быть, ее жених!

Эбенезер приподнял свои густые брови и с таким любопытством посмотрел на молодого человека, что Раймунд вынужден был объясниться.

— Разве принято в Нью-Йорке молодым девушкам ездить верхом с кем бы то ни было, кроме брата? — спросил он, прекрасно сознавая всю бессмысленность своего вопроса, так как он знал этот обычай.

— Разумеется! — спокойно ответил Эбенезер. — Что же тут дурного?

— Дурного?.. Ничего, конечно, если вы находите это вполне естественным!..

— Я?.. Не понимаю вас, мой милый Фрезоль. Это дело Магды, а не отца выбирать своих друзей и кататься с ними, если ей это нравится; и к тому же вы сами разве не катались с ней по реке?

— Разве я иду в счет! — запальчиво вскричал Раймунд. — Я думаю, что такая свобода допустима лишь в деревне, а не в городе; так же как в Дрилль-Пите можно разговаривать с людьми, с которыми здесь более уже не знаются!

Эбенезер прекрасно заметил всю горечь этих слов, но он слишком хорошо знал всю независимость слов и поступков Магды, чтобы вмешаться в ссору, которая, он чувствовал, носится в воздухе.

— Нет, нет! — спокойно возразил он, — моя дочь не выходит замуж, — по крайней мере, насколько я знаю… хотя поклясться в этом не могу; вероятно, я последний узнаю об этом. С кем же вы ее видели? Я не знаю и трех четвертей окружающих ее молокососов. Ведь молодежь должна веселиться, не правда ли? Каждому свое. Но в конце концов, я могу сообщить вам, раз это вас интересует, — она говорила мне вчера вечером, что рассчитывает сегодня утром отправиться в парк позавтракать у Дельмонико с Эдмундом Певерилем.

— Одна? — прервал Раймунд.

— Не одна, раз я говорю вам, что с этим молодым человеком! — возразил Эбенезер, не теряя спокойствия. — Это сын Джона Певериля, — знаете вы дом Нортон, Певериль, Киттер и К°? Хороший дом. Я думаю, что Эдмунд милый мальчик, но не способен заработать ни одного су, — разве только на бегах, когда он попадет на хорошую лошадь. Магда дорого обойдется ему, если он сделает глупость жениться на ней. Вот, мой милый, я из любопытства покажу вам счет от портного, который я только что получил… пятнадцать тысяч двести двадцать долларов. Что вы скажете насчет этого? Как можно износить в один сезон на пятнадцать тысяч двести двадцать долларов костюмов для верховой езды, включая сюда даже панталоны, — это для меня непонятно! — добавил Эбенезер с довольным смехом.

Быть может, он втайне намерен был предупредить Раймунда о расточительности Магды, чтобы помешать ему слишком заинтересоваться ею, — как будто бы одно могло помешать другому.

— Если я покажу вам остальные счета, у вас волосы встанут дыбом на голове! — любезно добавил он, — я не говорю уже о заказах у парижских и нью-йоркских портных — это оплачивается гуртом, и я не знаю даже подробностей, но вот: четыре тысячи шестьсот долларов — перчаточнику, двести сорок долларов в месяц — цветочнице за одни бутоньерки… Просто сумасшествие!.. Не правда ли?.. Впрочем, сознаюсь, что в этом отчасти виноват сам я. Это я толкаю ее на такие сумасбродства! Но, как хотите, а я люблю видеть ее хорошо одетой! Какое же удовольствие буравить лучшие нефтяные колодцы в Пенсильвании, если не удовлетворять всех капризов единственной дочери. Магда — самая изящная девушка во всем Нью-Йорке, это несомненно!

Такое заключение показалось, наверно, очень мало утешительным для раненого сердца Раймунда, потому что он вдруг поднялся, простился с Эбенезером и вернулся в Far-Rockaway, проклиная судьбу, бедность, прекрасные волосы и капризных молодых девушек. Разумеется, он не был настолько философом, чтобы невежливость Магды не задела его, но, кроме того, ему было двадцать лет, а в этом возрасте легко из мухи делают слона.