Поиск

Через океан - Андре Лори Глава III. Раймунд и Кассулэ

Раймунд относился с состраданием ко всем несчастным; он по опыту знал, как жестока может быть борьба за существование, особенно когда выдерживаешь ее один и не на кого опереться. Его история была довольно странная. Оставшись сиротой с пяти или шести лет, он почти ничего не знал о своих родителях. Единственное, что он еще помнил из своего раннего детства, это было китобойное судно «Belle Irma», на котором он провел свои первые годы жизни, — кораблем командовал его отец, мать жила тут же. Раймунд запомнил название корабля, потому что на нем дали ему первые уроки чтения, заставляя показывать пальцем буквы, написанные на шлюпках. Даже мать вспоминалась ему смутно и неясно, в виде белокурой, бледной женщины, лежащей в гамаке на корме корабля.

Однажды — ему было всего три-четыре года — ему сказали, что она умерла. Он даже и не понял хорошенько, что это значит, но заметил только, что этот кроткий образ исчез из его жизни.

С этих пор отец заменял ее, одевая по утрам своего маленького сына и укладывая его спать вечером. Целыми днями он был с ним, прогуливался по капитанскому мостику, держа его за руку, наблюдал за его играми, вкладывал ему незаметно, среди бесконечных разговоров, тысячи элементарных сведений.

Вдруг их tete-a-tкte нарушился трагическим событием. Это произошло в пустынной бухте, в дикой тропической стране. Капитан Фрезоль отправился на берег с шестью матросами.

Его привезли обратно мертвым, с разрубленной топором головой. Как и кто убил его?.. Раймунд этого никогда не мог узнать. Он видел печальное шествие с трупом отца, присутствовал на следующий день при похоронах и был свидетелем, как воды бухты поглотили останки его отца с ядром на ногах. Его горе было велико, но, как и все детские печали, оно скоро забылось и было вытеснено новыми впечатлениями.

Время шло. Командование кораблем принял на себя некий молодой человек, Ахилл Келерн, подшкипер. Раймунд помнил его имя, лицо, но больше ничего не знал о нем.

После долгого плавания «Belle Irma» стала на якорь у Квебека, в Канаде; однажды после полудня этот молодой человек взял его с собой на берег и отправился в город. Он долго вел его по каким-то неизвестным улицам, наконец, нанял извозчика на бирже и отправился с Раймундом за город.

— Куда мы едем? — спросил ребенок.

— К водопаду Монморанси. Ты увидишь, как это хорошо. Поток, падающий с шестидесяти метров высоты — это одно из величайших чудес страны…

Жадный до зрелищ, как и все дети, Раймунд обрадовался этой поездке. Ночью приехали к водопаду. Ахилл Келерн спросил себе комнату в гостинице и велел подать ужин.

Вскоре утомленное дитя заснуло, прислонившись лбом к скатерти.

Когда мальчик проснулся на следующий день, Ахилл уже исчез.

Сначала думали, что он предпринял маленькую экскурсию по окрестностям и, вернувшись, отыщет своего маленького компаньона. Но его так больше и не видали, и все указывало, что ребенок брошен намеренно. Хозяин гостиницы, Мартин Фабр, отправился в Квебек, чтобы навести справки о «Belle Irma». Оказывается, она уже отплыла из гавани неизвестно куда.

Мартин Фабр и его жена были славные и добрые люди. Как и многие из обитателей Канады, оба они были французы и при Людовике XIV поселились в числе первых эмигрантов в колонии, называвшейся тогда «Новая Франция»; их язык, одежда, обычаи, сами имена свидетельствовали об их национальности.

Их глубоко тронуло несчастье маленького француза и печальная судьба, ожидавшая его в том случае, если бы они согласились со своими менее жалостливыми соседями и отослали бы его в дом призрения. Одним словом, — они решили взять его к себе.

— Ну, мой крошка, не отчаивайся! — сказала ему добрая женщина, — ты останешься у нас, пока кто-нибудь не придет за тобой. А если даже и никто не придет… так что же! У меня будет одним сыном больше!

У них было уже трое детей. Дела гостиницы не процветали, так что новое бремя, которое эти добряки взвалили на себя, было им очень тяжело. Но при доброй воле и желании всегда вывернешься из беды и, как философски замечал Мартин Фабр: «Где есть хлеб для пятерых, там найдется и для шестого!..» Рассказывая о себе, Раймунд мог только указать свое имя, Ахилла Келерна и «Belle Irma». Слабые попытки разыскать его родных не дали никакого результата. Настоящее для детей — все, а прошлое очень скоро сливается для них в один сплошной туман. Так и Раймунд почти что забыл, что достойные супруги Фабр не были в действительности его родителями. Некоторое время его посылали в деревенскую школу; затем, когда пришла пора отдать его в ученье ремеслу, его поместили к одному канатчику, старому американскому матросу, который видел различные страны и умел, крутя веревку, рассказывать прекрасные истории.

Раймунд откопал у этого доброго старика несколько книг и с жадностью проглотил их. По вечерам он рассказывал детям Фабра то, что узнал из них, — и это скоро составило ему репутацию ученого. В особенности его приемный отец был поражен его познаниями.

— Да, мой мальчик, ты создан не для того, чтобы, оставаясь здесь, крутить канаты! — говорил иногда бравый трактирщик, ласково гладя Раймунда по голове.

Он был прав, даже больше, чем сам он полагал. Подобные разговоры возбудили в мальчике желание повидать свет, — окончательно же укрепила его в этом решении перемена, которую он заметил в госпоже Фабр.

Добрая женщина искренне любила своего приемного сына, но еще более любила самого младшего из сыновей, почти ровесника Раймунда.

Но, увы, он не блистал умом, и сравнение всегда было не в его пользу. Это было тяжело для госпожи Фабр, и сама того не замечая, она часто бывала в дурном на-» строении и несправедлива к Раймунду. Что же касается ее сына, то зависть, которую он уже с детства питал к своему приемному брату, с годами лишь обострилась.

Раймунд замечал все это.

Ему было уже четырнадцать лет, он был силен и ловок, полон мужества и гордости, — и вот однажды он обратился к Мартину Фабру.

— Отец! — сказал он, — пора уже мне самому содержать себя и поискать себе счастья. Вот уже восемь лет прошло, и вы обращаетесь со мной, как с сыном, — теперь пришла и моя очередь попытаться воздать вам за все добро, что вы мне сделали, и позаботиться о вас!

Во всей Северной Америке дети как можно скорее стараются жить самостоятельно на свои средства, так что подобное заявление вовсе не удивляет родителей. Ни Мартин Фабр, ни его жена не воспротивились желанию молодого человека; они дали ему свое разрешение, попрощались с ним и пожелали ему удачи.

В Квебеке, куда он сначала отправился, Раймунд поступил юнгой на английский корабль и отплыл в Филадельфию.

Так началась его странная карьера, эта борьба с самыми различными и профессиями, в которой гибнут слабые, а сильные закаляются уже навсегда. Воодушевленный безграничным самолюбием и истинной страстью к науке, Раймунд разделил свой день на две части: одну посвящал добыванию средств для пропитания, другую же проводил в библиотеках, на публичных лекциях или у себя в комнатке, восполняя пробелы в своих знаниях. Древние и новые языки, математика, физика, естественные науки, рисование, теория и техника различных ремесел — все интересовало его. Одаренный живым умом, превосходной памятью и выдающейся изобретательностью, он шутя схватывал все, без всякого труда переходил от науки к науке, отгадывал там, где недоставало времени вникнуть, и в разнообразных занятиях находил много удовольствия. То типографщик, то механик, химик, учитель геометрии, электротехник, матрос на пароходе, искатель золота в Калифорнии, — он не смотрел ни на одну из этих профессий, как на конечную цель своей жизни, а единственно лишь как на средство проникнуть в тайны человеческой деятельности и вооружиться всем для какого-нибудь, пока еще не определенного, большого предприятия.

В то же время он много путешествовал; побывал в Европе, чтобы взглянуть на Францию, которой он так гордился, и снова вернулся в Америку, где ему легче было применить на деле свои разнообразные способности; он изъездил Америку от одного моря до другого, временами даже в качестве кочегара на паровозе, и при каждом удобном случае старался изучать ее.

Вот один из примеров его изобретательности: он заметил, как жадно набрасываются на газеты путешественники приехавшие по Тихоокеанской железной дороге из Сан-Франциско в Нью-Йорк или наоборот.

Ему пришла мысль удовлетворить эту любознательность, издавая в самом поезде бюллетень, содержавший в себе телеграммы со всех промежуточных станций, — естественно, что ни одна местная газета, вышедшая до прибытия поезда, по свежести известий не могла соперничать с его листком. Раймунд принялся приводить в исполнение свою мысль. Купить переносную типографию, сговориться с начальником багажного вагона о помещении ее, договориться с телеграфными агентствами относительно доставки депеш и, наконец, отпечатать их в виде периодического издания «Express-Eclair», — все это для него было делом двух дней. Ему было восемнадцать лет. Его мысль имела полный успех, и по крайней мере в течение двух недель возбуждала толки в Америке. Но Раймунд вовсе не думал навсегда остаться журналистом и через два месяца уже изучал морское дело в Бордо.

Там он встретил Кассулэ и взял его под свое покровительство. Вот как это случилось.

Раймунд, который намеревался на следующее утро покинуть Бордо, воспользовался прекрасным июньским вечером, чтобы в последний раз прогуляться по окрестностям города. На краю дороги, на груде камней, приготовленных для мощения, Раймунд увидел семи-восьмилетнего мальчугана, — он был без чувств, весь в крови и покрыт пылью.

Раймунд взял его на руки и перенес на берег Жиронды, протекавшей невдалеке. Он смочил его голову холодной водой, и, смыв кровь с лица, убедился, что рана была неопасна; у мальчугана оказалась рассеченной кожа на голове, по-видимому, от падения на острый камень.

Вскоре ребенок открыл глаза и начал с удивлением рассматривать того, кто помогал ему. Вдруг лицо его выразило ужас, и он сделал попытку встать на ноги и убежать.

— Не бойся! — сказал Раймунд, — я не причиню тебе зла. Когда ты сможешь, ты скажешь мне адрес своих родителей, и я отведу тебя к ним!

— У меня нет их, — тихо ответил ребенок.

— Но ты, наверное, живешь же где-нибудь?

— Нет! У меня нет дома!

Раймунд молча рассматривал раненого мальчугана, который теперь дышал свободнее и, по-видимому, восстановил свои силы. На нем была грубая холщовая рубашка, куртка и панталоны из серого сукна, — ни жилета, ни чулок, на ногах пара грубых башмаков, а у воротника куртки бросающийся в глаза белый номер. Это была, по-видимому, форма исправительного заведения.

— Ты бежал из тюрьмы? — спросил молодой человек, окончив осмотр.

Ребенок расплакался, не отвечая ни слова.

— Пожалуйста, сударь, не отводите меня назад, умоляю вас! — сказал он.

— Успокойся, это не мое дело: я не жандарм. Я отведу тебя в гостиницу и велю дать тебе пообедать; ты, наверно, очень проголодался. Затем, если захочешь, ты скажешь мне, кто ты, и я тебе охотно помогу, если только окажусь в состоянии. Ну, сделай маленькое усилие!

Ребенок, ободренный этими ласковыми словами и открытой и доброй физиономией своего нового друга, встал на ноги и попытался сделать несколько шагов. Но он был так слаб, что один не смог бы дойти до гостиницы, и Раймунд, то поддерживая его, то неся на руках, помог ему пройти эти несколько сот метров, отделявшие их от нее. Перед гостиницей Раймунд срезал с воротника куртки перочинным ножом номер, который мог бы выдать беглеца; потом, придя в гостиницу, велел подать хороший обед. Этого было довольно, чтобы приобрести полное доверие ребенка.

— Как тебя зовут? — спросил Раймунд, когда мальчик покончил с тарелкой супа и выпил стакан вина.

— Меня зовут Кассулэ, но это только прозвище! — ответил мальчуган, — я родом из Castelnaudary, и так как я все говорил о «кассулэ», любимом кушанье моей родины, то товарищи в конце концов и прозвали меня так. У нас же меня звали Мишелем…

— Где это «у нас»?

— В Tizarne, на хуторе, где я пас свиней.

— Твои родители арендовали хутор?

— Нет! У меня никогда не было родителей, — возразил ребенок, — или, по крайней мере, я их никогда не знал. У меня был только маленький брат, его звали Кадэ; ему, кажется, было семь лет, а мне девять, но я не знаю этого наверняка, так как у нас никогда не было ни отца, ни матери, чтобы сосчитать наши года.

— Кто же заботился о вас?

— Никто… Кадэ собирал навоз по дорогам, и когда набирал его полную корзину, то господин Тессейр давал ему кусок хлеба.

— Господин Тессейр?

— Да, очень богатый виноторговец. Tizarne принадлежал ему, и он позволял нам ночевать в конюшне. Мы там не мерзли и чувствовали себя прекрасно. По воскресеньям мы ходили к господину Тессейру, который давал нам по два су, чтобы мы купили себе ячменного сахара. Несколько раз одна дама подзывала к себе на улице Кадэ и давала ему по пиастрику. Кадэ был так красив!.. Совсем крошка, бледненький, с громадными черными глазами и кудрявой головкой. Мы очень любили друг друга… — Кассулэ рассказывал все это так просто и наивно. Разгорячившись от обеда, ободренный добротой Раймунда, он забыл все свои невзгоды. Его смуглое и уже с отпечатком горя лицо приняло более спокойное, веселое выражение. Хотя он и не был красив, но его подвижное лицо дышало умом. Он, очевидно, имел любящее сердце и был глубоко предан своему маленькому брату. Как же это случилось, что он попал в исправительное заведение?

Раймунд вдруг спросил его об этом.

— Это случилось три года тому назад. Однажды старший приказчик вернулся с рынка из Castelnaudary и сказал нам, что господин Тессейр умер. Мы очень сильно горевали, так как он был добр к нам, и со слезами проводили его на кладбище. Но мы и не подозревали того, что нас ожидало. Сначала продано было имение, а затем пришли люди, чтобы разрушить хутор и очистить место для свечной фабрики. Свиней всех отправили на базар, так что я остался без работы; мы с Кадэ искали, но никто нам не давал ее. С нами обращались, как с бродягами и лжецами, и хотели пустить нас по миру. Тогда мы отправились искать работу в окрестностях Тулузы и Ажана. Иногда мы помогали при уборке хлеба или винограда; летом и осенью все еще шло недурно.

— Но наступила зима, у нас больше не было работы, и мы не знали, как быть. Однажды, это было в Ажане, куда мы кое-как доплелись, было очень холодно, и мы ничего не ели уже второй день. Кадэ не в силах был больше идти и плачем своим раздирал мое сердце. Тогда я сказал ему: «Подожди меня вон там, на ступеньках этой церкви, я пойду просить милостыню!»

— Уверяю вас, сударь, что это было в первый раз. Я отправился по городу, но в это время пошел снег, наступала ночь; на улицах почти никого не было. Наконец я увидал какого-то господина, который, застегивая пальто, выходил из одного дома. Я подошел к нему и попросил у него су для своего маленького брата, умиравшего с голоду. Но господин резко оттолкнул меня и, обозвав меня негодяем и лентяем, сказал, что в мои года стыдно просить милостыню… Когда он ушел, я увидел на земле, в снегу, что-то черное, — это оказался портфель. Я поднял его и бегом бросился за господином, который, несомненно, только что обронил его.

Хотя он шел очень быстро, но я догнал его и потянул за полу пальто; от холода, волнения и быстрого бега у меня прерывалось дыхание, так что я не мог произнести ни одного слова.

— Опять ты!.. Что у тебя в руках?.. Мой портфель! Ты только что украл его у меня, несчастный?..

— Не дав времени мне объясниться, он схватил меня за шиворот и отвел в полицию.

— Я был в лохмотьях, без пристанища и документов, никто в Ажане не знал меня, а мой обвинитель был известный коммерсант. Очевидно, ему поверили и осудили меня. Моего братишку подняли на церковных ступенях, где я умолял поискать его, и отослали в Castelnaudary, чтобы воспитать на общественный счет. Что же касается меня, то обвиненный в бродяжничестве, нищенстве и краже, по решению суда, я был заключен в исправительное заведение. Но самым большим горем для меня было то, что через шесть месяцев умер в больнице Кадэ, умер, не повидав больше меня. Директор сообщил мне об этом две недели спустя и дал прочитать официальную бумагу, извещавшую меня о смерти брата…

— Что еще сказать вам, сударь?

— Мысль до двадцати лет остаться в этой тюрьме была для меня ненавистна. Если бы вы знали, что там происходит и как трудно там не сделаться вором, если не был им, входя туда! Три раза я уже пытался бежать оттуда, но каждый раз меня ловили, и от этих попыток только удваивалась строгость ко мне. Наконец, третьего дня мне удалось бежать через водосточную трубу, проложенную над центральным двором; ее ремонтировали в это время. Я дошел потом до железной дороги и пробрался на товарный поезд, нагруженный пустыми бочками. У меня был план добраться до Бордо, а затем спрятаться в трюм какого-нибудь готового к отплытию корабля, чтобы он увез меня подальше отсюда. Все произошло, как я хотел, и мне удалось в течение двух суток обманывать бдительность поездной бригады, прячась среди бочек.

К несчастью, когда мы приближались к Бордо, я задумал спрыгнуть с поезда на ходу, чтобы меня не схватили потом на вокзале я очень ослабел, так как со дня своего бегства не ел и не пил ничего, и, прыгая, упал и поранил себя. У меня хватило силы лишь только на то, чтобы перелезть через забор, ограждавший железнодорожный путь, и дотащиться до дороги, где вы меня и нашли.