Поиск

Изгнанники Земли - Андре Лори Глава XV. С Луны на Землю

— Неужели мне придется пустить вам пулю в лоб,чтобы принудить к повиновению?! — воскликнул Норбер Моони, выведенный наконец изтерпения упорством карлика. И он кинулся к двери, чтобы принести из залы какое-нибудь оружие.

Каддур почтительно посторонился и дал ему дорогу.

Норбер Моони вбежал в залу, пошарил на столах, но ничего не нашел под рукой в темноте; между тем в окно, при свете электрического фонаря, висевшего под аркой лесов, мог проверить, в каком положении находится парашют. Перемена, происшедшая в его положении, была очень заметная, можно сказать, поразительная.

Уже в данный момент парашют находился по отношению к поверхности Луны под углом не в двадцать пять, как говорил доктор Бриэ, а в тридцать пять градусов, по меньшей мере. По отношению к вертикали, которую представлял собой парашют, эспланада пика Тэбали являлась уже почти отвесной скалой. Еще каких-нибудь несколько минут, — и угол, образуемый этим громадным навесом, каким являлся, в сущности, парашют, и эспланадой, должен был стать прямым углом!

Именно этот-то момент и был избран Норбером Моони ввиду серьезных соображений, чтобы перерезать канат и прервать электрический ток.

С первого взгляда молодому ученому стало ясно, что мешкать далее не только опасно, но положительно невозможно.

— Виржиль?.. доктор?.. — крикнул он, снова вбегая вкруговую галерею, — нельзя терять ни минуты! Берите каждый по одному из этих людей, взвалим их себе на спину, и бегом к парашюту!

— Люди эти не выйдут отсюда! — повторил Каддур все тем же твердым, почти властным голосом, преграждая путь к выходу и снова загораживая собой дверь.

Виржиль, доведенный до последней степени отчаяний этим невероятным упорством Каддура, кинулся было на него с намерением повалить на пол и открыть путь своему господину, убрав его с дороги, но на этот раз, несмотря на свою необычайную силу, ему не только не удалось повалить карлика, но даже и сдвинуть с места или хотя бы только обхватить его руками, потому что Каддур успел схватить его за обе руки и сдерживал его, по-видимому, без малейшего усилия.

Борьба эта не могла продолжаться далее. Норбер Моони понял наконец, что здесь нельзя было ничего поделать. С секунды на секунду стрелка его хронометра приближалась к решающему моменту. Нельзя было медлить ни одной секунды.

— Что делать? — сказал он. — Надо уступить… Мы не имеем права пожертвовать жизнью всех, а в особенности жизнью мадемуазель Керсэн, ради этих людей…

Живо, к парашюту! Но знайте, Каддур, что то, что вы делаете, низко, не достойно порядочного человека! И я никогда не прощу вам этого!

Уверенный в том, что противники его теперь уже решительно отказались от мысли увести с собой злоумышленников, тем более, что они даже не имели более времени на то, Каддур отошел от дверей и дал дорогу Виржилю.

— Скорей, скорей к парашюту! — закричал Норбер Моони, показывая дорогу остальным, — следуйте за мной, господа! Еще секунда — и уже будет поздно!

Выбежав из дверей обсерватории на эспланаду, Норбер Моони обернулся назад и вдруг заметил, что Каддур не следует за остальными; тогда он бегом вернулся назад, чтобы позвать его. Но дверь круговой галереи оказалась запертой на ключ.

— Каддур! Каддур! — кричал он как только мог громче, стараясь взломать дверь, — идите же! Идите скорее, у нас не остается ни секунды более!

Ответа не было. Ждать не было никакой возможности: стрелка хронометра подтверждала это каждым своим вздрагиванием.

— Каддур! Каддур! — крикнул еще раз молодой ученый голосом, полным смертельного отчаяния. — Идите!., я прощу вас, только идите! я все забыл! я ничего не помню, но только, Бога ради, идите!

Опять никакого ответа. Он подождал секунду — ни звука.

— Мы отчаливаем! — крикнул он еще раз и с томительным предчувствием чего-то страшного, неумолимого, как сама судьба, и грозного, как рок, молодой астроном кинулся к эспланаде с тяжелым мучительным чувством в душе…

И было уже пора. Парашют, незаметно вращаясь вокруг своей оси, находился теперь по отношению к эспланаде уже под таким углом, что для того, чтобы вскочить в корзинку, Норберу Моони пришлось с проворством и ловкостью обезьяны влезть на железные подпоры и затем опуститься в парашют по канатам. Едва коснувшись ногами пола корзинки, он взглянул еще раз на свой хронометр. Решительный момент наступил! Еще сто двадцать секунд — и если наши путешественники не успеют за это время очутиться в пространстве и, отделившись от Луны, вернуть ей полную свободу, прервав электрический ток, устанавливавший действие пика Тэбали в качестве магнита, то между Луной и Землей должно будет произойти такое страшное столкновение, при котором несчастный парашют неминуемо будет раздавлен сжатым воздухом… С щемящим сердце чувством Норбер Моони протянул руку к пружине, приводящей в действие гильотинку. В этот момент на пороге обсерватории показался Каддур. Он держал высоко над головой электрический фонарь и освещал им эспланаду, стараясь разглядеть, что делается с парашютом.

— Идите! Идите! — казалось, говорили ему все, — все руки разом потянулись к нему с отчаянным, призывным жестом.

Но Каддур грустно покачал головой в знак отрицания и стал махать им платком, как бы говоря этим вечное безмолвное «прости»!

«Что делать! — мысленно вздохнул Норбер Моони, — жребий брошен! Видно, Богу так было угодно, я не вправе промедлить ни одной секунды!»

И он нажал пружину гильотинки. Разом, даже почти без сотрясения, парашют отделился от своей оси и упал, подобно зрелому плоду, в пространство.

Почти в тот же момент и прежде, чем наши путешественники успели понять, в чем дело и что вокруг них происходит, обсерватория, эспланада и сам пик Тэбали, — все разом скрылось у них из глаз, потонув в беспросветном мраке. Луна сразу вернулась к своему обычному пути благодаря внезапному прекращению действия магнита, который своей силой неудержимо притягивал ее к Земле. Только глухой гул и отдаленные раскаты, доносившиеся до наших путников из глубины пространства, свидетельствовали о том, что это внезапное разлучение Луны с Землей не обошлось без катастрофы. Огни, напоминавшие свет и блеск молнии, время от времени вздрагивали в облаках, клубившихся под Луной, и тотчас же угасали.

Между тем парашют, поддаваясь силе притяжения крупнейшей и тяжелейшей из двух планет, неудержимо спускался к Земле. Он падал до того быстро, что барометр-анероид поднимался на целых два градуса в секунду. А между тем находящимся в корзинке парашюта казалось, что он по-прежнему остается неподвижен. Ни малейшее колебание воздуха, ни едва приметное содрогание парашюта не говорили нашим путешественникам о быстроте и силе этого падения или полета.

Только пол корзинки — круглая деревянная плат-формочка, нагревавшаяся от быстрого движения, свидетельствовала об этом заметно повышающейся температурой. Сначала Норбер Моони не считал нужным умерить эту чрезвычайную быстроту падения, убежденный, что чем скорее они выйдут из верхних слоев земной атмосферы, тем лучше. По его расчетам, они расстались с Луной на высоте девять тысяч метров над уровнем моря. Когда стрелка барометра стала указывать высоту четыре тысячи пятьсот метров, то полагая не без основания, что теперь атмосфера, окружающая их, уже пригодна для дыхания, он решился привести в действие пружины, посредством которых совершалась разборка металлического остова парашюта и тогда некоторые отдельные части его могли быть выкинуты за борт вследствие чего сам парашют облегчался от части свое. го груза.

— Ну-ка, Виржиль! — проговорил Норбер Моони, снимая свой респиратор, — давай сбрасывать лишний груз, и живо!

Все, к великому своему удовольствию, услышали эти слова молодого астронома и стали отвязывать одну за другой составные части остова парашюта и сбрасывать их за борт. Падая несравненно быстрее, чем парашют, поддерживаемый своим сильно раздутым шелковым парусом в виде зонтика, эти металлические предметы быстро и бесследно пропадали в пространстве.

— Господа, еще несколько минут, — и мы будем на Земле! — заявил Норбер Моони, когда разборка остова парашюта была окончена. — Конечно, мы прибыли бы на Землю еще скорее, если бы не разобрали и не выкинули металлических частей нашего парашюта, но дело не в том, чтобы спуститься скорей, а в том, чтобы спуститься как можно осторожнее!

Видя, что молодой ученый свободно обходится без респиратора и кислородного резервуара, все остальные также последовали его примеру и сняли респираторы, считая их уже бесполезными.

Но, странное дело, никто из собравшихся в корзинке парашюта людей не думал даже радоваться и поздравлять другого с близким окончанием этого опасного и страшного путешествия. Вероятно, тяжелое, удручающее впечатление последних минут расставания с Луной не успело еще рассеяться и все еще лежало камнем на сердце у всех. Кроме того, мертвая, давящая тишина и глубокий мрак, в котором они совершали теперь свое последнее путешествие, также влияли на душевное настроение путешественников, весьма близкое к оцепенению.

Чувство, или состояние это, усиливалось в них по мере того, как окружающий мрак сгущался. Наконец, ко всему прочему присоединилось еще крайне неприятное ощущение сырости и пронизывающего холода: очевидно, они вступали теперь в полосу облаков.

Густой туман окружал их со всех сторон, так что на расстоянии уже одного аршина путешественники не только не узнавали один другого, но не могли ничего различать, несмотря даже на электрический фонарь, свет которого заволакивался каким-то густым белым облаком.

Норбер Моони попытался было воздействовать против этого всеобщего удрученного состояния и странного чувства апатии, которые он не без основания считал не только нежелательными, но даже безусловно опасными для всех, и потому, сделав над собой усилие, заговорил.

— Вот, господа, всего еще несколько минут, — громким, почти веселым голосом сказал он, — и мы очутимся на земле. Надеюсь, это совершится сравнительно медленно, но возможно, конечно, что первое соприкосновение наше с землей будет сопровождаться довольно сильным толчком. Чтобы ослабить силу этого толчка, нам следует прежде всего выбросить за борт все бесполезные предметы, какие только найдутся у нас здесь, начиная с кислородных резервуаров и респираторов, зачем они нам теперь?.. Затем предупреждаю вас, друзья мои, что когда настанет решительный момент, о котором я своевременно предупрежу вас, надо уцепиться руками за круг верхних частей сетки, которая заменяет стенки нашей корзинки, и повиснуть на руках… Как вы полагаете, господа, сумеете вы удержаться на руках в течение нескольких секунд, хватит у вас на это силы? — спросил он, обращаясь прямо к Гертруде Керсэн, которая, положив голову на плечо доктора Бриэ и обхватив руками шею Фатимы, казалась особенно обескураженной и удрученной.

— Да, думаю, что могу, — отвечала она. — Но я положительно не могу не думать об этих несчастных, которых мы оставили там… Мысль о них постоянно мучает… Возможно ли, что мы в самом деле оставили их там?.. Что они теперь думают о нас?.. Что с ними будет там?., несчастные!.. Участь их должна быть ужасна!.. И к тому они так ненавидят друг друга!

— Я сделал все не только возможное, но даже и невозможное, чтобы увезти их с собой, — проговорил Норбер Моони, желая оправдаться в глазах Гертруды, — но все мои усилия разбились о непреклонную волю и упорство этого несчастного Каддура. Не мог же я пожертвовать жизнью всех нас, и вашей в том числе, и, кроме того, быть может, жизнью всех обитателей тех земных стран, с которыми должно было произойти столкновение Луны или, вернее, на которые должна была обрушиться Луна, придавив своей тяжестью все живущее? Я не счел себя вправе сделать это. Ведь еще две минуты — и катастрофа, непоправимая катастрофа, совершилась бы на наших глазах, и никто в мире не в силах был бы помешать этому! Теперь вы сами видите, что я не мог сделать иначе, как уступить силе необходимости и предоставить этих людей своей участи!

— Но скажите, чего же, собственно, хотел Каддур?

— Он требовал, чтобы мы оставили его врагов на Луне, и дошел до того, что силой воспротивился моему желанию увезти их с собой. Конечно, мы все время упорно отвергали такое бесчеловечное требование, причем я никак не мог ожидать, чтобы этот бедный карлик был способен проявить такое невероятное упорство, такую непреклонную волю и дойти даже до того, чтобы пожертвовать своей собственной жизнью ради чувства мести! Знай я это раньше, я, конечно, сумел бы предотвратить эти печальные последствия, приняв некоторые меры предосторожности. Но вы сами знаете, как искусно Каддур в последние дни избегал малейшего упоминания о заключенных. Он даже систематически небрежно следил за ними в эти дни, как бы опасаясь своей обычной чрезмерной бдительностью и строгостью привлечь наше внимание к своему чувству ненависти. В результате этой небрежности и явилась в последний, решительный момент отчаянная попытка этих негодяев силой овладеть парашютом и забрать меня в свои руки, и эта рукопашная схватка, в которой мы с Виржилем чуть было не стали жертвами, и которая имела бы самые печальные последствия для всех без исключения, как вы сами понимаете.

Тем временем луна все более явственно давала о себе знать. Вдруг поднялся довольно сильный ветер, придававший парашюту весьма чувствительные толчки то в ту, то в другую сторону и преимущественно относивший его к востоку. Кругом все еще царил глубокий мрак, но, внимательно вглядываясь в пространство, находившееся под ними, Норбер Моони начинал смутно различать силуэты деревьев, возвышенности почвы и тому подобное. Вдруг закапал мелкий частый дождичек, но путешественники нисколько не страдали от него, так как находились под прикрытием парашюта. Мало того, это новое явление было встречено ими даже с некоторым удовольствием, как нечто совершенно подлунное, нечто такое, от чего все они давно успели отвыкнуть.

Вскоре они заметили, что ветер начал стихать, вероятно, под влиянием дождя, как это часто бывает. Но вместе с тем дождь сделал шелковую ткань парашюта более тяжелой, и Норбер Моони вдруг заметил, что они стали спускаться что-то уж слишком быстро и стремительно.

— Слушайте, господа! — крикнул он, — пусть каждый из вас выбросит за борт свой респиратор и кислородный резервуар!

Приказание его было немедленно и дружно исполнено всеми присутствующими, и падение парашюта заметно замедлилось.

Почти вслед за тем до путешественников стало доноситься порывами горячее дыхание ветра с целыми тучами мелкого раскаленного песка, благодаря чему парашют в несколько секунд успел окончательно просохнуть и его стало относить к западу. Но тут корзинка парашюта за что-то задела, и затем, медленно миновав это препятствие, поплыла дальше, сопровождаемая характерным шелестом.

— Это — дерево!.. Господа, мы сейчас задели за Дерево! — воскликнул Норбер Моони. — Все — в кружок! хватайтесь руками за веревки и старайтесь повиснуть на руках… подберите ноги как можно выше. Нам не грозит ни малейшей опасности, если только мы сумеем уберечь себя в момент первого толчка!.. Не надо ли вам помочь, мадемуазель Керсэн?.. А вам, Доктор?..

Довольно сильный толчок прервал его на полуслове. Парашют коснулся земли. Все путешественники удержались на ногах благодаря своевременному предупреждению и указаниям Норбера Моони, только Тиррель Смис полетел через голову за борт корзинки, вследствие чего парашют на мгновение слегка подпрыгнул.

— Берегитесь второго толчка, господа! — крикнул снова Норбер. — Это предпоследний!.. Держитесь крепче!.. Я сейчас соскочу с канатом… Но вы, господа, не трогайтесь со своих мест!

Вслед за этим он исполнил то, что сказал; в тот же самый момент парашют подскочил еще раз и в третий раз коснулся земли, но теперь его удержал на месте Норбер, державший канат и кинувшийся плашмя на землю. Почти в тот же момент шелковый купол парашюта грузно опустился и накрыл его своими тяжелыми складками.

— Выпутывайтесь, выбирайтесь из-под парашюта, господа!.. Смело становитесь на ноги! — крикнул он глухим голосом. — Мы на земле!