Поиск

Изгнанники Земли - Андре Лори Глава XIV. Парашют

Спустя четверть часа после ужасной сцены, когда Каддур поверг своих бывших палачей и мучителей в такой смертельный страх и ужас, Виржиль явился и успокоил их, принеся пищу и питье и объявив, что пока все наказание их будет заключаться в том, что их заставят отправиться на дно кратера Ретикуса и принести оттуда весь хлорат калия, который они спустили туда.

Все три негодяя с такой охотой покорились этому приговору и с таким усердием принялись за дело, что по прошествии двенадцати часов, вся беда была уже исправлена ими. Для этого понадобилось, однако, пойти и раскрыть ход в кратер, спуститься на его дно и, наполнив мешки хлоратом, подымать их вновь в обсерваторию. Пришлось сделать двадцать семь переходов, один за другим. Когда это было сделано, приступили к деятельному изготовлению кислорода, и одновременно с этим все машины начали действовать, электрические аккумуляторы тоже начали делать свое дело. И вот, сорок восемь часов спустя, то есть без малейшего промедления или просрочки против расчетов молодого астронома, все необходимые приготовления были окончены. Теперь оставалось только привести в действие электрические токи, и великое явление приближения или, вернее, нисхождения Луны к Земле должно было начаться немедленно.

За завтраком Норбер Моони объявил всем присутствующим, что все уже готово, и что теперь ничто не мешает им пуститься в обратный путь, а по выходе из-за стола он спокойно и без всяких особых церемоний, почти без всякого волнения, соединил провода, — и электрический ток начал действовать.

— Ну, вот мы и в пути! — сказал он, взглянув на свой хронометр и делая какие-то заметки карандашом в своей записной книжке. — Через сто пятьдесят пять часов и восемь минут, я не буду говорить на этот раз о секундах, — мы прибудем на Землю!

— На Землю? Куда именно? — с тревогой и смутной надеждой спросила Гертруда.

— В Судан! — с торжествующим видом отвечал молодой астроном, счастливый оттого, что может порадовать этим ответом Гертруду, — недаром же вы видите, что со вчерашнего дня меня снедает самая лихорадочная деятельность, что я боюсь просрочить хотя бы один час! Это потому, что в данный момент Земля обращена к нам именно этой стороной, так что к концу нашего путешествия мы имеем все шансы спуститься в пустыню Байуда… Если бы мы опоздали всего на один час, то очутились бы на берегах Бенгальского залива, если только не в Кохинхине. Из этого вы видите, почему нам было так важно спешить, чтобы в определенный день и час все наши приготовления были окончены, все было в полной готовности, и ничто не могло бы задержать нас даже на каких-нибудь четверть часа!

— Если бы вы сказали мне об этом раньше, — воскликнула Гертруда, немного недовольная и разочарованная, — я бы попросила вас, чтобы нас спустили на землю в Хартум!

— И я, конечно, с величайшей готовностью исполнил бы ваше желание, если бы только мог считать его осуществимым! — поспешил заявить Норбер Моони, — но к сожалению, в этом есть некоторое затруднение, причем довольно крупное…

— А какое именно, можно узнать? — осведомилась молодая девушка.

— О, да, конечно! Это затруднение заключается в том, что нам пришлось бы ждать для этого целых семнадцать лет!

— Семнадцать лет! — воскликнул кто-то, и все рассмеялись, в том числе и сама Гертруда.

Между тем в жизни обитателей обсерватории не произошло никакого изменения, все шло своим обычным порядком и ничто, казалось, не говорило о том, что наши путешественники уже находятся в пути. Можно было думать, что они все еще находились на месте, и надо было питать ту безусловную, неограниченную веру к словам и вычислениям молодого астронома, какую питала вся маленькая колония «изгнанников Земли», чтобы убедить себя, что они уже находятся в движении и с каждым часом приближаются к земле.

Однако перед отходом ко сну, когда путники наши подошли к окну, они убедились, что даже простым глазом можно было видеть, что размер земного диска значительно увеличился. Диск земли был в настоящий момент в своей последней четверти, так что судить безошибочно об увеличении, помимо микроскопических исследований, было трудно, но Норбер Моони подтвердил впечатление своих товарищей по изгнанию на основании научных наблюдений и вычислений.

С этого момента не оставалось уже никаких сомнений: Лунный шар неудержимо стремился вперед, вторично навстречу Земле! — Ну, что вы скажете про этих негодяев! Ведь какой это мерзкий народ, я просто даже сказать вам не могу! — бормотал себе под нос Виржиль, возвратившись в круглую залу после посещения заключенных.

— А что такое, Виржиль? Что вас так возмущает? — спросила Гертруда Керсэн, услышав его воркотню. — Чем вы так недовольны?

— Да как же, барышня, судите сами! — отозвался Виржиль, — как не досадовать на этих господ заключенных? Что им только не делай, какие снисхождения оказывай, все напрасно! Вы сами знаете, уж я ли не заботился об угождении им, не осыпал ли их всякого рода баловством, по приказанию господина Моони! Вино пиво, и тафия, и кофе, и бисквиты, чего только мы давали им, чем только не лакомили! Чего они ни пожелали, все было готово! И, что вы думаете, они все недовольны!.. Да, недовольны!.. Разве это не возмутительно?!

— Да, но, быть может, они потому недовольны всем, что им недостает одной вещи, которая, действительно могла бы удовлетворить их, — свободы! — шутя заметила Гертруда.

— Никто и не вздумал бы лишить их этой свободы если бы они не устраивали заговоров, да измен, да предательских козней против господина Моони, который так безмерно добр к ним, чего они, в сущности, вовсе не заслуживают! И знаете ли, чем эти люди благодарят его за доброту и снисхождение? Тем, что упорно отказываются верить, что господин Моони намерен взять их с собой на Землю и, несмотря на всякую очевидность, упорно держатся того убеждения, что он в последний момент всегда найдет возможность оставить их на Луне!

— Как это возмутительно! — воскликнула Гертруда, — допускать подобного рода низкую мысль по отношению к господину Моони!.. Как это низко! Как недостойно!., какие они скверные и злые люди!

— Признаюсь, иногда у меня действительно появляется желание даже самому уверить их в этом, чтобы хоть немного наказать их за неблагодарность к господину Моони! — продолжал Виржиль.

— Ах, нет, не делайте этого, мой добрый Виржиль, это было бы слишком жестоко! — воскликнула Гертруда. — Но это, право, низко и подло с их стороны — не верить в благородные чувства господина Моони, который уже столько раз доказывал их на деле!

— Это все потому, что они судят о нем по себе, барышня! Вот оно так и выходит, что господин Моони непременно должен оставить их здесь. А как ни говори, мерзкие они людишки, не достойные жить на белом свете!

Узнав об этом разговоре, Норбер Моони счел своим долгом лично посетить заключенных и уверить их в своих добрых намерениях.

— До меня дошли слухи, господа, — сказал он, входя в их помещение, — что вы считаете меня способным оставить вас здесь, на Луне, без воздуха и пищи. Это показывает только, что вы дурно судите обо мне и не можете ценить по достоинству ту великую жертву, какую я принес в ущерб общему нашему благополучию, не покончив с вами тогда, когда мне можно было только предоставить природе действовать за меня, в тот момент, когда кислород являлся для меня столь неоценимым сокровищем!.. Поймите же, господа, что один этот поступок мой уже ручается вам за будущее, являясь несомненным доказательством, опровергающим ваши предположения. Помните, что я не для того даровал вам жизнь, уделяя вам часть нашей пищи и воздуха, чтобы, в конце концов, все же отдать вас в руки смерти, — короче и разумнее было бы сделать это сразу, — нет, я делал это для того, чтобы, вернувшись на Землю, предать вас в руки правосудия! Успокойтесь же, господа, на этот счет! Вы вернетесь в Судан вместе со мной, как и все остальные «изгнанники Земли», очутившиеся здесь, на Луне. Я не ручаюсь вам, что жизнь ваша там будет устлана розами, и что вы будете кататься там, как сыр в масле, но вы, во всяком случае, вернетесь на Землю!

Заключенные слушали эти слова в мрачном безмолвии, угрюмо глядя себе под ноги, и затем в продолжение некоторого времени, казалось, как будто несколько успокоились. Но, согласно докладу Виржиля, вскоре они снова стали предаваться прежним мыслям и приходить в уныние от грозившей им, по их мнению, ужасной участи. Теперь, однако, решено было не обращать на них более никакого внимания. Что можно было сделать против того, если эти низкие души никак не могли верить в благородство и добрые чувства других и мерили всех на свой аршин? К чему было стараться побороть в них такой печальный и, по-видимому, неизлечимый недуг?!

Между тем нисхождение Луны продолжало быстро продвигаться вперед. Оно шло уже семьдесят два часа, и каждую минуту диаметр земного шара увеличивался на г лазах наших путешественников. Теперь Земля представлялась обитателям обсерватории в виде громаднейшего шара светлого оттенка, на фоне которого материки вырисовывались желтоватыми пятнами среди морей и океанов синевато-стального цвета.

При этом круговращательное движение Земли было настолько заметно, что можно было видеть даже простым, невооруженным глазом различные страны земного шара, появлявшиеся поочередно на восточном краю земного диска и проходившие, словно облачка, по его поверхности, чтобы исчезнуть на другом краю диска.

— Право, это напоминает картины волшебного фонаря, в которых фигуры, появляясь с правой стороны исчезают или скрываются в левой! — заметила Гертруда Керсэн.

Действительно, это было прелестное зрелище. В телескопе различные страны земного шара вырисовывались со всеми подробностями; можно было совершенно ясно различать на них горы, леса, моря, озера, а в полярных странах — льды и снега! Иногда тоненькая, змейкой извивающаяся нить, не толще волоска, позволяла угадать Миссисипи или Амазонку, или какая-нибудь крошечная точка, точно на маленькой географической карте, обозначала какой-нибудь большой фабричный и промышленный центр.

Особенно легко было узнать Париж по его местоположению и своеобразному очертанию. Отсюда он казался маленькой коричневой точкой, величиною с крыло мошки.

Но вскоре густые облака, скопившиеся, вероятно, под влиянием усиленного притяжения Луны, скрыли от глаз любопытных зрителей все эти подробности. Тем не менее земной шар все же сохранял свой характерный, своеобразный вид; диск его рос и увеличивался по-прежнему, но теперь получал какой-то легкий воздушный вид, как бы утрачивал свою плотную определенную форму и казался окутанным хлопьями легкой белой ваты.

С наступлением сто двадцатого часа нисхождения Луны, что составляло конец пятых суток, положение Земли между Солнцем и Луной было уже настолько ощутимо на Луне, что произвело положительную, настоящую ночь, длившуюся без малого семь часов. Эту ночь никак нельзя было назвать затмением, так как это отнюдь не было мгновенным или временным сокрытием известной части солнечного диска, а окончательным, полным его исчезновением за громадным черным щитом, заслонявшим целую сторону горизонта.

Когда Солнце появилось снова, то облака, окутывавшие землю, как бы разорвались на мгновение, — и в эту то образовавшуюся во внешних покровах земли проруху, если можно так выразиться, Норбер Моони ясно увидел, с помощью своего телескопа, море, усеянное судами; это было Средиземное море. Воды его казались такими прозрачными, такими светлыми, что ясно Можно было видеть не только острова, но даже весь рельеф дна его, между Сицилией, Сардинией и Тунисом.

Но вскоре густая пелена облаков снова окутала Землю, и видение разом исчезло.

Срок нисхождения Луны к Земле близился к концу. Пора было подумать и позаботиться о последних приготовлениях для окончания этого удивительного путешествия, о котором никто даже никогда не мечтал.

Норбер Моони, при содействии доктора Бриэ, Виржиля и Каддура, стал подымать парашют, который только того и ждал.

Посреди эспланады уже около трех недель возвышалась внушительных размеров железная арматура, надежно укрепленная в почве пика Тэбали. Она представляла собою по внешнему виду классическую форму триумфальной арки, на которой вместо фронтона красовалась стальная полированная ось, вращавшаяся легко и свободно между двумя основательно смазанными шарнирами.

От этой оси спускался канат для подвешивания парашюта, вокруг которого змейкой обвивался тоненький электрический провод, сообщавшийся с главным центральным двигателем, регулирующим действие и силу магнита.

Горизонтальный нож, или гильотинка, укрепленный на высоте поднятой руки человека, был приспособлен так, что при легком нажатии приводящей его в движение пружины разом должен был перерезать начисто и канат, на котором висел парашют, и электрический провод.

При этом одновременно и парашют отделялся от своей арматуры, или железных лесов, и магнетическое действие скалы Тэбали мгновенно прекращалось. Но на этот раз секрет сложного механизма не был известен решительно никому, кроме самого Норбера Моони. О желал до последнего момента оставаться полным господином всех малейших эволюции этого механизма и не доверять никому успех этого предприятия, столь важного для всех участников, не желая ничего предоставить на долю случая.

Парашют, состоящий из заранее заготовленных полотнищ особой шелковой ткани, хранившихся в складах обсерватории, и собранный и сшитый под руководством и при деятельном участии Гертруды Керсэн, ее усердными помощниками, Фатимой и Виржилем, представлял собою круг, напоминающий споротую обтяжку зонтика, имевшую в поперечнике около тридцати метров, то есть приблизительно пятнадцать сажень. В середине он имел большое круглое отверстие, куда проходили канаты, на которых держался парашют, туго натянутый на разборный стальной остов и напоминавший остов большого дождевого зонта. Остов этот был устроен таким образом, что мог во всякое время, по мере надобности, быть разобран по частям, которые затем можно было сбросить и облегчить парашют, как только окружающий воздух окажется достаточно плотным для поддержания парашюта в надлежащем виде, без помощи стальных пружин.

Корзинка, подвешенная на шелковых шнурах к краям, парашюта, состояла из легкой деревянной круглой платформы, имеющая два метра в диаметре и окруженной шелковой сеткой до высоты пояса. На этой платформочке были приготовлены места для одиннадцати кислородных резервуаров крупных размеров, которые должны были служить одновременно и табуретами, на которых могли сидеть путешественники, и вместилищами кислорода, которым эти путешественники должны были дышать во время пути.

Корзина со съестными припасами, приготовленная заботами Тирреля Смиса, и чемодан с разного рода платьем и бельем на первый случай стояли посреди платформы. Тут же находились, довершая обстановку, корзинки парашюта, барометр-анероид и термометр, а посередине, над головами пассажиров, болтался перекинутый вдвое и продетый в блоки канат, на котором Подвешен был парашют.

Раскрытый и подвешенный парашют спускался почти до уровня почвы эспланады, вися всего на расстоянии нескольких вершков над землей и представляя из себя громадный маятник, свободно двигавшийся вокруг стальной оси, укрепленной на металлических лесах, как было уже сказано выше.

Уже два-три часа, как парашют висел на месте в полной готовности, когда Солнце вновь скрылось за темным щитом земного шара, и глубокая ночь опустилась на ту часть эспланады, где находились в данный момент наши путешественники. Это был совершенный безусловно полный мрак, если можно так выразиться. Не только на небе не виднелось ни малейшего звездного сияния, не сверкало ни одной бледной звездочки, но и самого неба как бы вовсе не существовало. Случилось это потому, что Земля заслонила собою все небо от жителей пика Тэбали.

И ничего не было слышно, ничего не видно. Это был полный, черный мрак, и полная, мертвая тишина небытия.

В большой круглой зале обсерватории все обитатели ее собрались вокруг стола, над которым горела одинокая электрическая лампочка, и в полном безмолвии, с сосредоточенным выражением на лицах ожидали, когда Норбер Моони подаст им знак садиться на воздушный корабль, то есть в корзинку парашюта.

Сердца всех сжимались страшной, мучительной тревогой. Все сознавали, что наступал решительный момент, и молча, уйдя в себя, ожидали наступления того кризиса, который должен был окончиться или спасением, или окончательной гибелью их всех.

Наконец Норбер Моони встал и подошел к Гертруде Керсэн.

— Вот он, тот момент, о котором я говорил вам, — сказал он совершенно спокойным, ровным голосом. — Теперь ровно сто пятьдесят четыре с половиной часа, как мы находимся в пути. Через тридцать восемь минут мы будем на Земле! Пора садиться в корзинку парашюта!

— Я готова! — отвечала Гертруда, встав со своего места. — Идем, Фатима, дитя мое!..

Обе они взяли по респиратору и, под предводительством доктора, который также вооружился респиратором, вышли на эспланаду и направились к парашюту, где и заняли свои заранее намеченные места. Устроив и разместив их, Норбер Моони вернулся в круглую залу обсерватории и попросил сэра Буцефала и Тирреля Смиса также занять свои места.

— Нельзя терять ни минуты, баронет, — говорил он с озабоченным видом, — я сейчас убедился, что парашют начал уже заметно уклоняться от своего вертикального положения… Не позже, как через каких-нибудь четверть часа, надо, чтобы все решительно было кончено! Вы, сэр Буцефал и Тиррель Смис, садитесь скорее на свои места, а мы с Виржилем и Каддуром отправимся сейчас во флигель, чтобы вывести наших пленных!

Баронет и его образцовый камердинер Тиррель Смис поспешили на эспланаду, между тем как Норбер Моони направился на склад, чтобы взять там резервуары с кислородом и респираторы, необходимые для заключенных в дороге.

С электрической лампочкой в руке он только успел войти в круглую галерею обсерватории, ведущую на склад, как увидел перед собой какую-то тень и почувствовал довольно сильный удар по правому плечу, так что невольно выронил лампу; почти в тот же момент несколько сильных рук схватили его поперек туловища и старались повалить на пол.

— А! вы хотели отправиться без нас! Но этому не бывать! знайте это! — кричал над самым его ухом задыхающийся от бешенства и злобы голос, в котором он, однако, немедленно признал голос Костеруса Вагнера.

Отбиваясь изо всех сил от нападающих, он видел, как две какие-то смутные тени отделились от стены.

— Каддур!.. Виржиль!.. идите скорей ко мне, помогите справиться с нашими пленными: они бунтуют!..

К счастью, Виржиль и Каддур были тут же поблизости; в одну секунду они очутились подле него и сразу поняли, в чем дело. Недолго думая, они набросились на негодяев, и в продолжение нескольких минут длилась упорная борьба. Норберу Моони вскоре удалось справиться со своим противником, довольно ловким сильным Детиной, которого он схватил за горло и повалил на пол, нажав ему коленом на грудь и не давая шевельнуться. Оказалось, что этот нападающий был Питер Грифинс.

Между тем Виржиль ловким ударом кулака в живот повалил наземь Костеруса Вагнера, тогда как Каддур, со своей стороны, ухватив обеими руками Игнатия Фогеля, сжимал его с такой силой, что тот не мог перевести дыхания и начинал хрипеть.

— Ну, вот! теперь все трое в наших руках! — воскликнул Виржиль, удостоверившись в полном поражении трех бунтовщиков, — канальи вы этакие!.. В тот момент когда мы пришли за вами, чтобы взять вас с собою, вы смеете вести себя как какие-то разбойники, нападающие из-за угла на безоружного человека, да еще втроем на одного!.. Но какими судьбами дьявол помог вам попасть сюда, сквозь стены вы, что ли, пролезли? — продолжал, подняв голову и оглядываясь кругом, верный слуга господина Моони.

Электрическая лампочка, выбитая из рук у Норбера Моони и валявшаяся теперь на полу, роняла свой свет как раз на стену, отделявшую круговую галерею от помещения заключенных. При свете ее Виржиль увидел что с камней, составлявших стену, была отбита вся штукатурка, так что достаточно было слабого удара чтобы они обрушились и образовали громадную брешь. Через нее, очевидно, и прошли злоумышленники и очутились в круговой галерее, где подкараулили Норбера Моони.

Однако этого дознания было недостаточно в данном случае; надо было еще решить, как быть с этими усмиренными бунтовщиками. Если бы победители имели при себе какое-либо оружие, то не подлежало сомнению, что с ними было бы разом покончено, но никто из троих не имел при себе решительно никакого оружия, и потому они положительно не знали, что с ними делать.

— Вот если вы, господин Моони, да Каддур согласились попридержать этого мерзавца, я сбегал бы за веревками, тогда мы живо спеленаем их как нельзя лучше! — предложил Виржиль.

— Да, да, сделай так! — согласился Норбер Моони, — притащи-ка нам своего пленника, мы уж справимся с ним, а ты беги, да живее: время не терпит!..

Виржиль проворно схватил Костеруса Вагнера, которого он держал пригвожденным к полу за шею, и полузадыхающегося волоком притащил к тому месту, где недалеко друг от друга стояли Норбер Моони и Каддур со своими пленными. Не выпуская их из рук, они ловко сумели придержать и третьего.

— Захвати с собой фонарь, Виржиль! — Да, главное, спеши: каждая минута дорога! — крикнул ему вслед Моони.

Виржиль немедленно повиновался и мигом скрылся на складе обсерватории. Едва успел он выйти, как трисоумышленника тотчас же сделали попытку освободиться, надеясь, что им втроем удастся как-нибудь осилить двоих. Но они ошиблись в расчетах: Каддур один мог бы сдержать их всех троих, а вдвоем с Норбером, отличавшемся также недюжинной силой, уж и подавно, я потому попытка отставных комиссаров не увенчалась успехом.

— Еще одно подобное движение — и я прижму посильнее! — со злобным хохотом крикнул карлик, унимая своих пленных и сжимая в каждой руке своей шею одного из своих врагов.

Жест его был так вразумителен, а довод так убедителен, что после того никто не посмел уже шевельнуться.

Минуту спустя Виржиль вернулся с целой связкой крепких веревок. С помощью своего огромного перочинного ножа проворный малый отхватил несколько длинных концов веревки, и в каких-нибудь пять минут все три злоумышленника были связаны по рукам и ногам, точно немецкие сосиски, и положены вдоль стены.

Несчастные не издавали ни жалобы, ни стона; они так были удручены постигшей их неудачей, что теперь не смели уже более питать ни малейшей надежды на помилование.

— Ну, а теперь за респираторами, и живее! — крикнул Норбер Моони, — мы привяжем их им на грудь, чтобы резервуары не помешали нам ухватить их за руки и за ноги, и таким образом потащим на парашют! — добавил он.

— Как! — воскликнул изумленный Каддур, положительно недоумевая и не веря своим ушам, — неужели вы еще думаете увезти их с собою, даже после того, что они попытались сейчас сделать?!.. Нет, это поистине невозможно!..

— Почему же? Ведь то, что они сделали сейчас, нисколько не меняет самого дела, — спокойно отвечал молодой астроном, — и даже, по моему убеждению, не увеличивает меры их злодеяний и преступлений. Они должны быть преданы настоящему суду и наказаны по существующим законам той страны, где будут судиться. Я дал себе слово, что мир узнает обо всем том, что эти люди сделали преступного, и что поведение их предано будет гласности, — и сдержу свое слово!.. Ну же, Виржиль, тащи сюда скорее респираторы: надо покончить с этим сейчас же, время уходит!

Бывший алжирский стрелок по-военному беспрекословно повиновался, как команде, приказанию своего господина, но Каддур не сдавался.

— Нет, это невозможно! — восклицал он, — я не могу поверить, что вы, имея под руками такое удобное и вполне честное средство воздать по заслугам этим негодяям, имея в своем распоряжении заслуженное и естественное наказание, еще станете утруждать себя и других перевозкой этих господ на Землю для того только, чтобы передать их там в руки человеческого правосудия когда само небесное правосудие готово произнести над ними свой приговор и покарать их, помимо всякого участия, вашего или чьего-либо!.. Нет, вы оставите их здесь!.. Разве они уже одной этой последней предательской попыткой не утратили всякого права на снисхождение и помилование? Неужели вы думаете, что они увезли бы вас с собой, если бы вы были в их руках?.. Как бы не так!.. А ведь еще немного, — и это бы случилось!..

— Я не намерен согласовывать свое поведение с поведением этих недостойных людей! — холодно возразил на это Норбер Моони. — Прошу вас, Каддур, ни слова более об этом!.. Мы увезем этих людей с собой: я так решил, и так оно будет! Это ужасные негодяи, такие негодяи, каких еще не носила на себе земля; это — самые подлые, самые низкие душонки… тем не менее я не хочу, чтобы про меня когда-нибудь могли сказать, что я по своей воле, по собственному своему произвольному решению, осудил их на такую ужаснейшую пытку, как изгнание на Луну с неизбежной смертью от недостатка воздуха!..

— Нет, нет! Я никак не могу допустить этого! Теперь они уже не могут навредить нам, и потому бояться и опасаться их нам нечего… а оставить их здесь — значило бы опуститься до их собственного уровня.

В этот момент вернулся Виржиль с респираторами. Он проворно привязал каждому из негодяев по резервуару с кислородом на грудь и надел им респираторы с полумасками на лицо.

— Ну, ладно! Этого вперед! — сказал Норбер Моони, указывая на Питера Грифинса.

Виржиль подхватил его за плечи, но карлик не двинулся с места.

— Ну, в таком случае, если Каддур не хочет помочь нам, то мы с тобой вынесем его сами! — сказал Норбер Моони, нагибаясь, чтобы поднять связанного Питера Грифинса за ноги.

Но карлик проворно сделал несколько шагов вперед и решительно загородил собою дверь.

— Люди эти не выйдут отсюда! — проговорил он глухим, но решительным, почти властным голосом. — Я этого не хочу! и не допущу…

— Каддур! Да в уме ли вы? — крикнул Норбер Моони. — Я здесь хозяин и говорю вам, что мы вынесем их отсюда, этих людей!

— Нет! — решительно возразил Каддур, — пока я жив, вы не сделаете этого!..

— Что же, вы силой думаете воспрепятствовать этому?

— Да, и силой, если будет нужно!

— Каддур, от вас-то я не ожидал такого явного сопротивления моей воле! Вы забываете, кто мы с вами, забываете, что вы обещали мне беспрекословную преданность! Право, мне тяжело напоминать вам обо всем этом, но вы в данный момент нарушаете не только все свои обещания, но и все свои обязательства по отношению ко мне!

Слова эти, по-видимому, тронули карлика до глубины души; слезы выступили у него на глазах, по всему было видно, что он сильно волновался, но тем не менее он не трогался с места и стоял как вкопанный в дверях, преграждая собой путь.

Полагая, что причиной этого упрямства являлся ложный стыд со стороны Каддура, Норбер, не говоря ни слова, дал понять знаком Виржилю, чтобы тот опять подхватил под руки Питера Грифинса, а сам подхватил его за ноги, желая все-таки вынести на эспланаду к парашюту, но карлик загораживал им дорогу и не соглашался пропустить.

— Вы не поверите, насколько мне тяжело и больно казаться в ваших глазах неблагодарным и непокорным, господин Моони, — промолвил он искренним, прочувствованным голосом, в котором слышалось непритворное огорчение, — но я решил: пока я жив, эти люди не выйдут отсюда ни живыми, ни мертвыми, и решение это бесповоротно и непреклонно! Суд над ними принадлежит мне п о праву, и права этого я не уступлю другому суду!

Между тем остальные путешественники, разместившиеся в корзинке парашюта, видя, что товарищи их так долго не возвращаются, начали уже терять терпение а даже тревожиться столь продолжительным отсутствием Норбера Моони. Вдруг из галереи телескопов донесся голос доктора Бриэ.

— Где же вы запропали, Моони? Идете вы или нет? Пора уже бросить ваши прогулки с фонарями: некогда больше валандаться, наш парашют находится уже под углом двадцать пять градусов к поверхности Луны!

Норбер Моони поспешно достал свой хронометр и был ужасно удивлен тем, как много времени уже прошло с тех пор, как он вернулся в обсерваторию.

— У нас остается всего только семь минут, — проговорил он, — Каддур, именем всего, что для вас может быть свято, прошу вас, повинуйтесь мне и дайте дорогу, не заставляйте нас прибегать к насилию! Поймите, что вы всех нас ставите на край гибели!.. Поймите, что не только минута, но каждая секунда теперь дорога. Еще немного, и уже будет поздно! Тогда ничто уже не в силах будет спасти нас!

Но карлик продолжал неподвижно стоять в дверях, скрестив на груди руки, с самым решительным и непреклонным видом.

—Идите, господин Моони, явас не задерживаю, ноэти люди останутся здесь! —упрямо твердил он.