Поиск

Тайна института - Глава V Повесть для детей Лидия Чарская

Как-то странно бесшумно улеглись сегодня выпускные воспитанницы по своим постелям. Не только "образцовые" (лучшие по институтскому определению), но и "отпетые" (худшие) не проронили сегодня ни одного громкого слова ни в дортуаре, ни в умывальной, прилегающей к спальной комнате. Только Эля Федорова, самым искренним образом считающая себя "большим голосом" и талантом, но фальшивившая на каждой ноте, запела, добросовестно натирая себе руки кольдкремом, свою любимую и вечно повторяемую "Гайда, тройка... снег пушистый...". Но на нее тотчас же дружно зашикали со всех сторон и замахали руками:

-- Что ты, с ума сошла? Не раздражай Скифку... Вспомни, какая сегодня ночь...

Тер-Дуярова, подкравшись к постели Ники Баян шепнула:

-- Ну что, душа моя, пойдем мы нынче в "Долину вздохов"? Княжна и Мара ждут вас там наверное

-- Ах, до княжны ли нынче, Шарадзе, -- засмеялась Ника, вспыхивая и краснея до ушей.

-- Ну, вот еще, а я, как нарочно, новую загадку вспомнила... Хотела Маре нести... Теперь не придется, -- вздыхает армянка.

-- Хорошо, нам загадаешь, -- снисходительно разрешила Ника и, немного повысив голос, бросила обращаясь ко всем остальным.

-- Medames! Приготовьтесь: Шарадзе новую шараду сейчас задаст.

Мгновенно все становятся около постели Ники, на краю которой торжественно устраивается Тамара, заранее смакующая прелесть своей шарады. Пылающими глазами она обводит сомкнувшихся вокруг нее круг одноклассниц.

-- Что это, душа моя, скажи: менее восьми, больше шести, ходит туда, сюда... Очень прилично...

В слове "прилычно" Тамара произносит "и", как "ы", как всегда, когда немного волнуется. Кто-то фыркает.

-- Medames, наша Шарадзе, душа моя, в математику пустилась. Так цифрами и сеет! -- хохочет Ника.

-- А ты не смейся, а скажи! Смеяться каждый может, а решить не каждый может, -- с апломбом говорит армянка.

-- Глупость какая-то, -- решает Золотая рыбка и смеется своим стеклянным смешком.

-- Сама-то ты глупость. И твой аквариум глупость, -- неожиданно вспыхивает Тамара. -- А это, что задала я вам, не глупость, а...? Не угадываете? Так вот вам -- трамвай.

-- Как трамвай? Почему трамвай -- звучат удивленные возгласы.

-- Ну да, трамвай N 7, душа моя. Ведь по-русски говорила: поменьше восьми, побольше шести, ходит туда-сюда. Очень прилично. Трамвай N 7 и есть.

-- Ха! Ха! Ха!

Все хохочут неудержимо, все, кроме Камилавки, которая считает и смех ересью, грехом.

-- Medames, тише. "Скифка" из конуры своей выползет сейчас.

Действительно, легкая на помине Августа Христиановна стоит на пороге своей комнаты, хлопает в ладоши и кричит:

-- Schlafen, Kinder, schlafen! (Спать, дети, спать!)

В один миг все разбегаются по своим постелям. Дежурная щелкает выключателем, и лампочки гаснут, за исключением одной. Дортуар сразу погружается в приятную для глаз полутьму. Теперь фрейлейн Брунс тенью скользит по "промежуткам", то есть по дорожкам-интервалам, образовавшимся между тремя рядами кроватей.

-- Сегодня улеглись без шума. Слава Богу! -- говорит сама себе Скифка, заранее мечтающая о теплой постели и завтрашнем свободном от дежурства дне.

Только что-то чересчур уж долго молится Малиновская, стоя на коленях в своем "переулке", и подозрительно шепчется влюбленная парочка -- Чернова и Веселовская, -- не замышляют ли чего-нибудь на ее счет? От этой Черновой, как и от Баян, всего ожидать можно, обе -- "буянки", обе -- "сорвиголовы" и "разбойницы", обе из "отпетых", -- томится бедная фрейлейн Брунс.

-- Чернова, молчать! Не шептаться!

-- И ты, Баян, спать! -- неожиданно резко раздается ее окрик в полутемном дортуаре.

-- Ай! -- взвизгивает Золотая рыбка делано испуганным голосом. -- Кто это кричит? Я заснула, а меня разбудили...

-- Трамвай N 7! -- торжествующе поднимает голос армянка.

-- Ха, ха, ха! -- забывшись, громко хохочет Ника.

-- Баян! Сейчас же спать.

-- Я сплю... -- покорно соглашается Баян.

Смех ее смолкает мгновенно. Легкий вздох вы­рывается из груди. Два обстоятельства волнуют Нику. Во-первых, необходимо восстановить полную тишину в дортуаре и дать Скифке убедиться в общем спокойствии, а во-вторых.. Это "во-вторых" смущает Нику не меньше. Там, в "Долине вздохов", или попросту, на площадке церковной лестницы, ждет ее "Сказка".

Ника Баян, кумир всего института, скрывает всячески от всего класса о том, что обожает "Сказку", Знает об этом только одна Шарадзе, знает потому, что в свою очередь "бегает", -- как выражаются институтки -- за подругой "Сказки", одноплеменницей Тамары, второклассницей, юной армяночкой Марой Нушидзе, с которой княжна Заря Ратмирова, "предмет" Ники, неразлучна.

Ника и сама не может понять, что тянет, ее, умную развитую, талантливую, бойкую и шаловливую девушку, к всегда молчаливой, странно таинственной Заре, с ее красно-рыжими волосами и странными, какими-то пустыми глазами серо-синего цвета, с тихим, как бы надтреснутым голосом и плавными движениями. Но тянет ее к Заре неудержимо, несмотря на то, что Заря больше молчит и никогда не смеется... "Сеньора Серьеза" прозвали ее в насмешку подруги-второклассницы. Но это молчание, эта серьезность "Сказки" ("Сказкой" прозвала княжну Ратмирову сама Ника) и пленяют экзальтированную девушку. Ника Баян сама, со свойственной ей откровенностью, рассказала все Сказке: и о том, что ее, Никин, папа -- командир кавалерийского полка, и о том, что у нее есть два брата и бабушка, которые живут далеко-далеко, чуть не на самой границе Манчжурии, что она ездит верхом, как казак или туземец-маньчжур, джигитует, умеет плясать, подражая знаменитой Айседоре Дункан, босоножке, и прочее, и прочее... А о княжне Заре Ника не знает ничего.

Слышала только, что род Ратмировых захудалый и бедный и что сама княгиня, мать Зари, приходит на прием к дочери в стареньких платьях и стоптанных башмаках. Но это еще больше привлекает Нику к ее Сказке. Эта молчаливая гордая бедность так подходит к таинственному образу княжны.

Сейчас Ника думает о ней, о том, что Заря и Нушидзе ждут их обеих в "Долине вздохов". Но сегодня Ника не пойдет в "Долину вздохов", ей надо подумать и решить, что делать с маленькой девочкой, как выручить Стешу. И она думает долго, напряженно... Вдруг что-то радостное вливается ей в грудь. Рой светлых, счастливых мыслей проносится у нее, как молния, в голове. Сердце начинает биться, как птица в клетке, быстро и бурно... О, какое счастье. Она нашла выход, она знает как помочь горю.

-- "Невеста Надсона", "невеста Надсона!" Ты не спишь? -- шепотом обращается она к своей соседке с левой стороны (с правой помещается Оля Галкина, донна Севилья).

Вместо ответа, белокурая Наташа Браун, успевшая уже задремать, декламирует спросонья:

Мне снится эта ночь и снится он... угрюмый,
Без цели он бредет на площади глухой,
Сжигаемый своей мучительной думой,
Страдающий своей непонятой тоской...

-- Тише, ради Бога тише, Наташа... -- молит Ника. -- Слушай, что я придумала.

И она тут же наскоро сообщает соседке явившуюся ей так кстати счастливую мысль.

-- Ах! -- Наташа Браун даже всплескивает беленькими ручками от восторга -- такой удачной кажется ей мысль Ники.

-- Ника, прелесть моя, дай я тебя поцелую... -- лепечет Наташа и бросается на грудь Баян.

Затем обе девушки берутся за руки и босиком, в одних рубашках, направляются из дортуара в умывальную, просторную комнату с медным бассейном-желобом для мытья и с десятком кранов, ввинченных в медную же доску, прилаженную к стене. Маленькая лампочка освещает умывальную. В углу ее в выдвинутом ящике огромного комода-постели спит дортуарная девушка. Ее толстая русая коса свесилась на пол. Руки закинуты за голову, рот полуоткрыт.

-- Нюша, Нюша! Проснитесь! Идите вниз и пробудьте до двенадцати ночи у вас в девичьей... -- говорит шепотом Ника, расталкивая спящую горничную. -- И если вы обещаете молчать о том, что я вас просила уйти сегодня, то получите за это рубль, на чай.

Растерявшейся Нюше остается только повиноваться. Она встает, покорная, заспанная, смущенно на глазах барышень натягивает чулки, белье, платье, накидывает платок и исчезает.

Теперь Ника стремительно и бесшумно бросается в дортуар на цыпочках, едва касаясь земли. Здесь, проворная и легкая как серна, она обегает постели, целые три ряда постелей с неподвижно застывшими в них, дабы обмануть бдительность Скифки, воспитанницами, и срывает одеяло с каждой из них. В другое время несдобровать бы Нике, но сегодня, сейчас, воспитанницы выпускного класса знают отлично, что означает этот резкий маневр. И не дольше, как через минуту, тридцать пять белых фигур в длинных ночных рубашках и в туфлях на босую ногу бесшумно скользят за дверь.

***

-- Mesdam'очки смотрите, какой душонок.

-- Прелесть какая!

-- Это -- маленький ангел! Очаровательный ангелок!

-- Поцелуй меня, котик мой!

-- Нет, нет, меня первую!

-- И меня, и меня тоже!

В умывальной собрался, за малым разве исключением, почти весь выпускной класс. В дортуаре остались только двое: "Спящая красавица" Нета Козельская, безжизненная девушка, имеющая способность засыпать всюду, где можно и где нельзя: в классе на уроках, в столовой за обедом, в часы рекреации в зале, не считаясь с обстоятельствами места и времени; да еще Лулу Савикова, или "m-lle Комильфо" -- по прозвищу институток, -- первая ученица, любимица классных дам, усердная и прилежная, помешанная на приличиях. Институтки-одноклассницы недаром прозвали ее "m-lle Комильфо" или "Комильфошкой". Лулу Савикова, искренне считая себя аристократкой, хотя она только дочь небогатого чиновника, постоянно делает замечания подругам по поводу их неуменья держать себя.

-- Fi donc (тьфу), какие у тебя манеры! Это неприлично! -- постоянно повторяет она.

Сама она чопорна, медленна, сдержанна, рассчитывает каждое свое движение и напоминает собой куклу-автомат. Разумеется, и нынче она не пожелала придти босой в одной рубашке в умывальную комнату посмотреть племянницу Стеши и предпочла, сгорая от любопытства, оставаться в постели.

Но зато Валерьянка -- Валя Балкашина, удивила всех. Пренебрегая сквозняками и холодом, которые мерещились ей везде и всюду, она появилась в теплых чулках во фланелевой "собственной" юбке в кофте, накинутой поверх казенной сорочки. Заранее волнуясь и нюхая соли, посасывая с меланхолическим видом мятные лепешки от тошноты (ее всегда тошнило в минуты волнения), она одной из первых притащилась в умывальную, кутаясь поверх всего в теплый байковый платок.

Ровно в одиннадцать часов, словно по команде, бесшумно раскрылась коридорная дверь, и Стеша, держа на руках малютку-племянницу, очутилась среди воспитанниц.

Глаша, ошеломленная встретившим ее бурным восторгом, прижалась к груди своей молоденькой тетки и, закрывшись ручонкой, из-под ладошки разглядывала лица окружавших ее воспитанниц.

-- Барышни... Золотенькие... Ради Господа Бога, потише... Не погубите... -- шептала Стеша, и ее обычно румяное лицо теперь подернулось заметным налетом бледности. -- Потише, барышни, милые... Услышит Августа Христиановна -- будет беда...

-- Не услышит, она спит...

-- И сладко грезит во сне...

-- О старой сосне...

-- Ха-ха-ха!

-- А Глашенька ваша -- душонок. Прелесть, что за мордочка! Неправда ли, mesdames?

-- Ангел! Прелесть! Восторг!

-- Она, пожалуй, не красива, но что-то в ней есть такое...

-- Неправда, неправда... Она красавица, лучше Баян и даже Козельской.

-- Ну, уж Козельская твоя: сурок, сонный крот и сова... Глашенька же -- божество!

А "божество" в это время с аппетитом обсасывала барбарисовую карамельку, предупредительно подсунутую ей кем-то из воспитанниц. Черные глазенки Глаши лукаво поблескивали, а пухлые губки складывались в улыбку.

-- Однако ж, mesdames, соловья баснями не кормят. "Душка", "восторг", "божество", "прелесть" -- это мы говорить можем, а что нам делать с Глашей, этого, оказывается, нам придумать не под силу, -- первой возвысила голос Шура Чернова, и сросшиеся брови ее сомкнулись над энергичными глазами.

-- Да что придумывать то барышни? Хошь лбом стену пробей, не придумать ничего, -- с отчаянием произнесла Стеша -- разве только одно: укутаю я потеплее Глашку, отнесу отсюда и оставлю на улице. Авось, добрые люди ее подберут. Все едино -- ни в подвал, ни в девичью нам с ней возвращаться нельзя. Я сказала, что увожу ее к знакомым, что берут они у меня девчонку. Стало быть, на улицу и надо ее нести.

-- Нет, нет! Что вы говорите, Стеша!.. Это невозможно!.. Это бессердечно и жестоко!.. Я придумала совсем другой исход и, кажется, счастливый и, кажется, хороший... Хотите скажу?

Глаза Баян искрятся. Лицо улыбается всеми своими ямочками.

-- Говори же, говори, что придумала, -- нетерпеливо шепчут кругом.

-- Ах, вы убедитесь, это очень просто... Совсем просто...

Легким прыжком Ника вскакивает на край комода и, сидя "на облучке", говорит, уже пылко, горячо:

-- Вы знаете, конечно, Бисмарка, Ефима; у него есть отдельная комнатка. Она совсем изолирована, туда никто не ходит. Она под лестницей... Я несколько раз заглядывала туда, когда посылала Ефима за покупками. Он очень аккуратный, чистый... И в каморке у него чистота... Он грамотный, читает газеты. Значит, умный, значит, толковый... Недаром же целые поколения институток прозвали его "Бисмарком". У него две слабости: любовь к политике и к детям. Он постоянно зазывает к себе детишек и возится с ними. Что, если попросить его приютить у себя до поры до времени Глашу?.. Потом мы устро­им ее как-нибудь иначе, а пока... Кормить и одевать мы ее будем сами; каждый день от обеда и ужина по очереди каждая из нас будет отдавать ей свою порцию, -- одна суп, другая жаркого, третья сладкого. На карманные деньги станем покупать ей платьица и сладости.

-- И лекарства, в случае она заболеет, -- вставляет неожиданно Валерьянка.

-- Тс! Тс! Не мешай говорить Нике!.. -- шикают на нее подруги.

-- Ну, лекарств покупать не придется. Мы будем иметь их даром из Валиной аптеки, -- острит Золотая рыбка.

И на нее шикают тоже и машут руками.

-- Продолжай, Ника, продолжай... -- слышится кругом.

-- Но все это надо делать, mesdames, под полным, абсолютным сохранением тайны. Чтобы никто не знал, кроме Бисмарка, Стеши и нас. Хранить свято от начальства наш секрет. Сторожу Ефиму мы будем платить за угол... Не знаю, поняли ли вы меня...

-- Поняли! Поняли! -- послышались сдержанные голоса.

-- Вы понимаете, mesdames, Глаша будет как бы "дочь института", наша дочка,

-- Да! Да! Да!

Лица институток, оживленные и взволнованные обращены к Нике Баян.

Нет, она положительно маленький гений, эта Ника! Кто подсказал ей этот чудесный план? Каким новым радостным значением благодаря ему наполнится теперь жизнь выпускных, такая серая, такая будничная, обыденная жизнь до этой минуты.

-- Mesdames, мы будем всячески заботиться о ней, раз она является нашей маленькой дочкой, -- мечтательно говорит "невеста Надсона".

-- Да, да. И пусть она называет нас всех мамами, -- в тон ей шепчет Хризантема.

-- Ну вот еще!.. Тридцать пять мам!.. Есть от чего сойти с ума!.. Я бы хотела лучше быть папой, -- выступает с лукавой усмешкой черненький Алеко.

-- Ну вот и отлично! Шура Чернова будет папа, а я бабушка! -- и, забывшись, шестнадцатилетняя бабушка Ника Баян хлопает в ладоши и хохочет и прыгает на одном месте.

-- В таком случае, я буду дедушкой, -- бухает Шарадзе и торжествующим взглядом обводит подруг.

-- Только не вздумай мучить ее загадками и шарадами. С ума от них можно сойти, -- звенит своим стеклянным голоском Золотая рыбка.

-- Нет, нет, я предоставлю Хризантеме рассказывать ей о цветах, донне Севилье об Испа­нии, а "невесте Надсона" читать стихи любимого поэта, -- покорно соглашается Тамара.

-- Нечего сказать, блестящее воспитание получит наша дочка, -- смеется Земфира, она же Мари Веселовская. -- Mesdames, -- прибавляет она, -- раз главные роли уже определяются, я предлагаю быть ее теткой.

-- И я.

-- И я тоже.

-- И я, -- слышатся голоса, -- теток может быть много, это не матери.

-- Mesdames, остается свободная вакансия на дядей. Желающие есть? -- самым серьезным образом спрашивает Донна Севилья.

-- Нет, нет. Дядя должен быть один -- Бисмарк-Ефим. Это его преимущество.

-- А захочет ли он еще принять к себе Глашу?

-- Ну, вот еще! Как он сможет не захотеть, как он посмеет не захотеть? Ведь мы ему за это платить будем.

-- Не то, не то, -- и черненький Алеко снова выступает на сцену. -- Во-первых, не будем наивны и не станем думать, что облагодетельствуем Ефима предложением взять девочку. Бесспорно, он многим рискует, если примет Глашу. Ведь его могут лишить места за это. Без спроса в сторожке, как и всюду среди этих чопорных стен, не может по­селиться ни одна живая душа. Но, правда, и я слышала, что Ефим обожает детей и что у него недавно умерла маленькая внучка в деревне, а потому я убеждена, что он исполнит нашу просьбу -- возьмет Глашу.

-- Только бы она не болела! Я подарю Ефиму мою аптечку... И научу его, как и по сколько давать Глаше лекарств... -- произнесла Валя.

-- Ну, пошла-поехала! Этого еще не хватало: здоровую девчушку пичкать валерьянкой и мятой! -- зазвучали негодующие голоса.

-- Нет, что вы! -- внезапно смущается Валя, -- я только предложила бы делать химические анализы той пищи, которую будем давать нашей дочке... Надо же знать, сколько белковых веществ входит в нее.

-- Душа моя, помолчи лучше, -- бесцеремонно обрывает ее Шарадзе, в то время, как все остальные кругом сдержанно смеются.

Несмотря на этот смех и суету, Глаша, единственная причина всех этих горячих споров и переживаемого волнения, умудряется заснуть на руках Стеши. Ее белобрысая головенка прислоняется к плечу девушки, темные ресницы сомкнулись, алый ротик приоткрыт...

-- Mesdames, тише: она заснула. Какой душонок! Я сейчас же со Стешей иду к Бисмарку и буду просить, молить и требовать, чтобы он принял нашу Глашу, -- взволнованно бросает Баян и мчится в дортуар одеваться.

-- И я с тобой, и я, -- настаивает шепотом Тамара Тер-Дуярова.

-- Прихватите и нас с Земфирой, -- просит Алеко.

Чрез минуту, депутация, во главе со Стешей, несущей сонную Глашу, крадется из умывальной, сопровождаемая напутствиями и пожеланиями остающихся. Среди последних возникают новые разговоры, новые горячие споры.

-- Глаша, это -- невозможное имя, -- возмущается поэтичная "невеста Надсона". -- Глаша... Глафира... ужас!

-- Назовем ее как-нибудь иначе, это ни к чему не обязывает... -- предлагает донна Севилья. -- Ах, -- с пафосом добавляет она, -- у русских нет совсем красивых имен. Это не Испания. Если бы ее можно было назвать донной Эльвирой... донной Лаурой. донной Альфонсиной... Как это было бы прекрасно.

-- Перестань грешить, Галкина! -- неожиданно и сурово обрывает ее Капочка Малиновская. -- Католическое имя для русской -- это невозможно!

-- Ничего тут нет грешного, ей Богу, -- хорохорится Ольга, -- откуда ты взяла?

-- А произносить имя Господа Бога твоего всуе -- грех и ересь сугубая, -- не унимается Капочка.

-- Mesdames , уймите же эту святошу -- уже сердится Ольга.

-- Простую смертную, грешницу, святошей называть -- троякий грех и ересь, -- бубнит Малиновская, награждая Галкину уничтожающим взглядом.

-- Mesdames , держите меня, а то я, Бог знает, что с ней сделаю! Я не отвечаю за свой испанский темперамент! -- внезапно разражается смехом донна Севилья.

Вдруг Золотая рыбка ударяет себя ладонью по лбу.

-- Придумала! Придумала! Это не имя, а прозвище. И какое красивое! Какое подходящее! -- звенит ее стеклянный голосок.

-- Ну? -- срывается у всех одним общим звуком.

-- Мы станем называть ее "Тайной". Неправда ли, хорошо? -- и красивые глазки девушки вспыхивают и загораются оживлением.

-- Лидочка, ты -- богиня мудрости, ты -- сама Афина Паллада! Дай я тебя поцелую за это!.. -- и Муся Сокольская, Хризантема, с поцелуями бросается на грудь подруге.

-- "Тайна института". Это и красиво и... и... Удобно. Так и будем называть ее "Тайной", -- продолжала развивать свое предложение Золотая рыбка, сама, очевидно, восхищаясь пришедшей ей на ум мыслью.

-- Великолепно! Очаровательно! -- восклицает Хризантема.

-- Тайна! Это адски хорошо!

-- Лучше всяких испанских имен, пожалуй, -- соглашается и донна Севилья.

-- А жаль, -- смеется Маша Лихачева, -- что не испанское имя мы дали Глаше. Лишим этим возможности нашу донну послать прошение испанскому королю разрешить принять на себя крещение нашей дочки.

-- Глупости говоришь, -- вспыхивает и смеется Ольга.

-- А разве ты не думаешь постоянно об Альфонсе испанском? А? Сознайся. Послала бы ему прошение и подписала бы: "Русско-испанская подданная Донна Севилья Галкина". Не правда ли, хорошо звучит, mesdames?

-- Олечкино прошение не было бы принято, -- смеются институтки.

-- Но почему? Она ведь приложила бы к нему гербовую марку со штемпелем, как следует...

-- Mesdames, мы уклоняемся от главной темы. Нравится придуманное прозвище или нет? -- и Золотая рыбка обегает оживленным взглядом лица подруг.

-- Браво! Браво! Чудесно! Бесподобно! -- звучат кругом голоса и сдержанные аплодисменты.

Одна Капочка недовольна, качает головой и шепчет:

-- Тайна! Не христианское, а языческое что-то. Грех и ересь.

-- Сама-то ты ересь в квадрате, в кубе... -- смеется Ольга Галкина.

-- Mesdames, вы спать не даете! Адски спать хочется, а вы тут тары-бары... -- и неожиданно на пороге умывальной появляется комичная заспанная фигура Неты Козельской, "Спящей красавицы". Ее косы распустились, обычно большие глаза сузились от света, одна щека, отлежанная на подушке, вся в рубцах, пылает, другая нормально бела. -- Это просто нелюбезно, mesdames, будить по ночам, -- шипит она сердито, -- адское свинство.

Нету обступают подруги. Ей поясняют всю суть дела.

Можно ли спать в такую ночь, когда у них появилась маленькая Тайна, крошечная дочка, внучка, племянница, и когда они все сразу стали мамами, бабушками, тетями, дедушками, когда начинается новая жизнь, полная тайны, прелести, очарования...

-- Ах, mesdames'очки, как это хорошо! -- внезапно оживляется и Нета, и вся ее сонливость исчезает мгновенно. -- Только Комильфошке не надо говорить. Наша Савикова терпеть не может детей, рожков, сосок и пеленок.

-- Да какие же рожки и пеленки, когда Глаше... то есть, Тайне, скоро исполнится пять лет...

-- Ну да, конечно... Только Лулу Савикова и пятилетних детей не терпит.

-- Ну так пускай она будет мачехой "Тайны", если так, -- сердито решает "невеста Надсона" и декламирует с ей одной свойственным пафосом и увлечением:

Тяжелое детство мне пало на долю;
Из прихоти взятый чужою семьей,
По темным углам я наплакался вволю,
Изведав всю тяжесть подачки людской...

-- Тьфу! Тьфу! Тьфу! Пять типунов тебе на язык и вдвое под язык... не пророчь... -- замахали на "Невесту" подруги, -- с чего ты взяла, что у нашей Тайночки будет тяжелое детство?.. У нее любящий отец, столько теток, бабушка, дедушка, все родство налицо...

-- Но раз у нее мачеха...

-- Ах, вздор!... Лулу -- мачеха, но кроме того и мать будет... Мы Земфиру выберем; она самая серьезная и тихая, -- предлагает "Хризантема".

-- Да, да. Выберем Мари в матери Тайны, -- в забывчивости кричит Маша Лихачева.

В тот же миг распахивается дверь из коридора.

-- Ур-р-ра, mesdames! Победа! Победа! Бисмарк Согласен, Тайна принята! -- врываясь во главе вернувшейся депутации, кричит, забывшись, во весь голос Ника Баян.

-- Взята, взята Бисмарком Тайна! -- вторят ей Шарадзе, Алеко и даже всегда уравновешенная Земфира-Мари.

-- Только, чур, mesdames, полнейшее молчание... Тайна должна оставаться тайной и...

-- Was ist denn hier fЭr eine Versammlung? (Что такое? Что здесь за сборище?) Кто вам позволил шуметь среди ночи? -- и сухая, костлявая фигура Скифки, с клюквообразным носом и багровыми щеками, облаченная в капот, появляется внезапно на пороге умывальной.

Дружное "Ах!" вырывается из трех десятков грудей. Пойманы с поличным. О спасении нельзя и думать. Отступление отрезано, да и не послужит оно ни к чему. Острые маленькие глазки "дамы" проворно обегают смущенные лица.

-- Баян... Чернова... Дуярова и даже Веселовская! Я никогда не ожидала от тебя, Мани Веселовской! Где вы были? Почему вы одеты? Молчите? Ага! Заговор? Бунт? Скандал?.. Завтра же будет все известно ее высокопревосходительству... А теперь все спать, а вы четверо стоять у моих дверей, пока не прощу. Марш! И всему классу по одному баллу за поведение долой.

-- Господи, помяни царя Давида и всю кротость его, -- перепутанная не на шутку, искренно шепчет Камилавка.

-- Малиновская, без уродства и шутовства! Марш! Молчать!

Наказанные покорно проходят к дверям скифкиного жилища и становятся там "на часы". Ненаказанные смиренно укладываются по постелям. Чрез пять минут, когда Скифка исчезает за дверью, они имеют удовольствие наблюдать в полутьме, как "часовые" Алеко Чернова с Никой жонглируют сдернутыми с себя пелеринками и манжами и свернутыми в виде мячиков, состязаясь в ловкости... И ни тени огорчения не заметно на их оживленных лицах.