Поиск

Тайна института - Глава III Повесть для детей Лидия Чарская

Понедельник. Вечер. В старшем, выпускном классе идет усиленная зубрежка. В последнем классе института царит целый ряд новых забот. Выпускное отделение, это -- первое преддверие к жизни. На выпускных институток смотрят уже как на взрослых девушек. И не мудрено: через какие-нибудь семь месяцев они, эти юные девушки, сейчас еще усердно углубляющиеся в историю литературы, катехизис, физику, отечествоведение, геометрию, историю и прочее и прочее, выпорхнут на свободу.

И все-таки некоторые "синявки", классные дамы, не хотят считаться со "взрослыми" барышнями, и продолжают считать их за детей.

Так поступает, по крайней мере, "Скифка", или Августа Христиановна Брунс, немецкая дама.

Лет пятнадцать тому назад приехала она из далекой своей Саксонии в богатую Россию, приехала уже девицей в летах, отчаявшейся выйти замуж, приехала единственно ради заработка и в надежде добиться спокойного угла под старость. Детей она никогда не любила, почти никогда не видела их вблизи, но зато, как "Отче наш", твердо запомнила те несложные требования, которые предъявлял институт к своим классным дамам-педагогичкам: следить за девочками денно и нощно, всячески подавлять в них проявления воли, сделать из них вполне благовоспитанных барышень, покорных и безответных, как стадо овец, -- а для этого муштровать, муштровать и муштровать их с утра до ночи и с ночи до утра, если это возможно.

-- Балкашина! -- неожиданно вскрикивает и стучит по кафедре ключом от своей комнаты, с которым она не расстается, пока дежурит в классе. -- Балкашина, ты, кажется, читаешь, вместо приготовления уроков?Was liest du da? Komm her! (Что ты читаешь? Подойди сюда).

С ближайшей скамейки поднимается девушка лет семнадцати, миниатюрная, худенькая, с прозрачно-бледным лицом. Подруги называют ее "Валерьянкой" отчасти потому, что настоящее ее имя Валерия, отчасти потому, что у Вали есть несчастная слабость беспрестанно лечить себя и других.

Балкашина, воистину, помешана на леченье. Она уничтожает неимоверное количество валерьяновых, ландышевых и флердоранжевых капель, нюхает соли и спирт, которые носит всегда при себе в граненых флакончиках, глотает магнезию для урегулирования желудка и жует отвратительные леденцы гумми от кашля. Она постоянно кутается, боится холода, сквозняков и мнительна до последней степени.

Сейчас, при оклике Скифки, сконфуженная Валерьянка поднимается со своего места; ее бледное лицо заливается румянцем.

-- Was liest du? (Что ты читаешь?) -- слышится снова неумолимый голос классной дамы.

-- Книгу, фрейлейн, -- невольно срывается робкий ответ.

-- Das ist keine Antwort! (Это не ответ), -- бубнит снова с кафедры Скифка.

Ах, Валерьянка и сама понимает, что это далеко не ответ. Но слово сорвалось нечаянно, против воли. Она молчит.

Лицо Скифки багровеет.

-- Баян! -- кричит она, снова стуча по привычке ключом о доску кафедры и вонзая взоры своих узеньких, как щелочки, но всевидящих глаз в хорошенькую, поэтично растрепанную кудрявую головку девчурки лет шестнадцати, которой по наружности с успехом можно дать всего лишь тринадцать лет, -- Баян, посмотри, какую книгу читала твоя соседка. Und sage mir sofort! (И скажи мне сейчас).

Ника Баян -- самая отъявленная шалунья и общая любимица не только всего класса, но и целого института; ее поклонницам нет счета и числа. Помимо обворожительного точеного личика с самым жизнерадостным, выражением, так и брызжущим из ее карих глаз, помимо заразительного смеха, звенящего как колокольчик, Ника обладает способностью поднять своей веселостью и мертвых из гроба, рассмешить самых уравновешенных своими шутками, проказами, своим неистощимым запасом тонкого остроумия. Учится она неровно: то из рук вон плохо, то сбивает с места лучших учениц. Есть у нее еще удивительная способность, восхищающая весь институт. Прозвища у Ники нет; весь институт поголовно зовет ее по имени. Зато классные дамы, которым немало насолила за семь лет своего пребывания в институте Ника, -- сами прозвали девочку "Буянкой", переиначив ее поэтичную фамилию, отдающую древней русской сказочной стариной.

Вот она встает, как будто полная готовности услужить Скифке. Встает с яркой улыбкой, зажегшейся внезапно в карих глазках, и быстро бросает взгляд на лежащую перед ее соседкой по парте, Балкашиной, книгу. И тотчас веселая улыбка сменя­ется плутоватой, а карие глазки, полные юмора, прячутся под сенью черных ресниц.

-- О! -- громко шепчет Ника, -- О! Я не могу сказать, что это за книга, фрейлейн Брунс... Это... Это... Неприличная книга... Совсем неприличная...

Класс фыркает. Институтки в восторге, предвидя новую затею Ники.

-- Что?

Жгучее любопытство и, торжество отражаются на лице Скифки. Ее голос дрожит от нетерпения, когда она выговаривает вслед за тем:

-- Wie so? (Как так?). Неприличная? Но как же она смеет...

Теперь ее взгляд буквально простреливает насквозь бедную Валерьянку, режет ее без ножа; глаза прыгают; ключ барабанит по кафедре.

-- Почему неприличная? -- взывает Скифка, повышая голос.

-- Но... Но... Там... Там изображен совсем раздетый человек... И даже без мяса, -- дрожа от смеха, лепечет Баян.

-- Без мяса? О, это уж слишком.

Скифка бурей срывается со своего места и несется к злополучной парте.

На парте перед Валерьянкой лежит книга; на раскрытой странице изображен человек, вернее, скелет. Действительно, "человек без мяса", как говорила Ника; но книга не неприличная, а медицинская -- краткий курс анатомии, только и всего.

Скифка смущается на мгновение. Потом стучит уже по адресу Вали о парту неумолимым ключом.

-- Как ты смеешь читать такие книги! -- сердито замечает Балкашиной Скифка.

Балкашина делает гримасу и подносит бескровные руки к вискам.

-- У меня болел бок... -- говорит она с вымученной улыбкой.

-- Но ты держишься за голову.

-- Теперь заболела голова...

-- Это не относится к неприличной книге...

Валя опускает руку в карман, вынимает оттуда пузырек с английской солью и нюхает его с видом мученицы.

-- У меня болел бок. -- подтверждает она упрямо, в то время как несколько десятков воспитанниц сдержанно фыркают в платки, -- и я хотела справиться в анатомическом атласе, которое ребро у меня болит. Я взяла с этой целью медицинскую книгу; в ней нет ничего неприличного... Мы по ней проходили строение человеческого тела, анатомию... Ах, Боже мой, вы напрасно только меня расстроили. Я должна опять принимать капли. Мои нервы расстроены; я больше не могу...

Глаза Валерьянки наполняются мгновенно слезами, и с видом оскорбленной невинности она ныряет головой под крышку пюпитра. Там скрипит пробка в пузырьке, булькает вода, имеющаяся всегда наготове в классном ящике Вали. Она отсчитывает с сосредоточенным видом капли в рюмку, и через минуту противный, властно заявляющий о себе запах валерьяновых капель острой струей разносится по всему классу.

-- Mesdames, Валерьянка снова наглоталась валерьянки, -- шепчутся с подавленным смехом воспитанницы.

В это время перед Никой Баян на ее пюпитр падает бумажка, свернутая корабликом.

"Пойдем в клуб жарить сухари", -- значится в записке всего одна строчка, набросанная корявыми буквами вкривь и вкось.

Ника быстро оборачивается.

На задней парте сидят четверо. С краю -- черноглазая, пылкая и несдержанная армянка Тамара Тер-Дуярова, впрочем более известная под фамилией "Шарадзе", данной ей институтками за ее ничем непреодолимую слабость задавать шарады и загадки. Настоящее дитя Востока, не в меру наивная, не в меру ленивая и вспыльчивая особа лет восемнадцати, с некрасивым длинноносым профилем, похожим на клюв хищной птицы, но с прекрасными пламенными глазами, настоящими очами Востока, она имеет огром­ное достоинство: удивительное рыцарское благородство и непогрешимость в делах чести, за которое се любах весь класс. Тамара никому еще не солгала и, не сказала неправды.

Подле нее сидит высокая белокурая "Невеста Надсона", семнадцатилетняя Наташа Браун обожающая талантливого поэта, при всяком удобном и неудобном случае цитирующая на память его стихи, которые она знает все до единого. В пюпитре е имеется копилка с ключом; в копилке -- медные деньги. Их собирает давно Наташа на памятник поэту, который мечтает выстроить у себя в имении. На руке ее выгравированы булавками и затерты черным порошком заветные инициалы "С. Н" (Семен Надсон). На груди она носит медальон с портретом поэта. Кроме того, целая коллекция портретов Надсона у нее в классном ящике и в ночном шкафчике в дортуаре.

Рядом с Браун сидит "донна Севилья", или "кажущаяся испанка". Когда Ольге Галкиной было тринадцать лет, родители ее взяли девочку в Испанию, куда отцу Ольги было дано какое-то дипломатическое поручение в русское консульство. Галкины прожили в Севилье всего три дня, но с тех пор Ольга не перестает бредить севильскими башнями, свидетельницами далеких веков, дивной, полной блеска, природой, боем быков и испанскими серенадами. Бело­брысая, некрасивая, светлоглазая, с маленьким ртом, Ольга скорее похожа на финку, нежели на испанку, и прозвище "донны Севильи", данное ей подругами, менее всего подходит к ней.

Рядом с "кажущейся испанкой" сидит "Хризантема". Это -- высокая русоволосая девушка с осиной талией, обожающая цветы, преимущественно хризантемы и розы. Она засушивает их в книгах, зарисовывает в альбомы, всегда имеет один цветок хризантемы в пюпитре, другой на ночном столике в дортуаре. Все свои карманные деньги Муся Сокольская употребляет на покупку цветов, преимущественно хризантем.

Все четверо кивают Нике. Это значит, что записка прилетела от них.

Ника быстро вынимает из кармана носовой платок, прикладывает его к губам и, делая страдальческое лицо, подходит к кафедре.

-- Фрейлейн Брунс, меня тошнит... Позвольте мне выйти из класса.

-- Sprehen deutsch! (Говорите по-немецки!) -- сердито роняет Скифка. невозмутимым голосом, но при этом строго и подозрительно поглядывает на шалунью.

Ника Баян с покорным видом невинной жертвы переводит фразу на немецкий язык.

-- Gehen sie, aber kommen sie schnell zurЭck, (Идите, но возвращайтесь скорее назад) -- милостиво разрешает Августа Христиановна.

Ника тенью скользит из класса. У дверей она приостанавливается и, повернувшись спиной к классной даме, делает "умное" лицо по адресу класса. Мимика девушки богата выражением. Комический талант Ники известен всему классу. И весь класс, глядя на "умное" Никино лицо, дружно, неудержимо прыскает со смеху.

-- Баян! -- строго окликает девушку Скифки, -- опять клоунство, шутовство! Здесь не цирк и не балаганы!

Ключ стучит по доске кафедры, Лицо немки, обычно густорозового цвета, теперь красно, как пион.

Но Ника ее не слышит. Она уже в коридоре... На лестнице... Быстро пробегает она по частым ступенькам и птицей взлетает в третий этаж. Вот и дверь "клуба" -- комнаты, имеющей исключительное назначение и отнюдь не похожей на клуб. Единственная лампочка светит тускло. В углу ярко пылает печь. Ника быстро распахивает ее железную дверцу и несколько минут смотрит на огонь, присев на корточки. Потом вынимает из кармана тонкие ломтики черного хлеба, густо посыпанное солью, и осторожно кладет их на "пороге" печной дверцы.

Черные, собственноручно подсушенные сухари -- любимое лакомство институток. За это подсушивание хлеба начальство жестоко преследует институток. Но запретный плод особенно вкусен, и никакие наказания не могут отучить девочек от соблазнительного занятия.

Ника так увлеклась своим делом, что не заметила, как с имеющегося в "клубе" окна, с его широкого подоконника, соскакивают две девушки. Одна из них довольно полная, с матовым цветом лица, задумчивыми черными глазами и пышными черными волосами. Другая повыше; она тонка и стройна; своеобразно и энергично ее смуглое лицо, похожее на лицо цыганенка. Курчавая шапка коротких волос дополняет сходство с мальчуганом-цыганом. Только большие черные глаза нарушают это сходство своим строгим, смелым выражением, вместе с гордыми энергичными бровями, почти сросшимися на переносице, и шаловливой усмешкой неправильного, детски капризного рта.

Не замеченные Никой, обе девушки тихонько подкрадываются к ней сзади, и вмиг тонкие руки "мальчугана" крепко, ладонями вниз, закрывают ей глаза.

-- Ага! Попалась! Будешь сухари в печке сушить! -- деланным басом говорит "цыганенок", в то время как ее подруга беззвучно смеется, оставаясь в стороне.

-- Ах! -- скорее изумленная, нежели испуганная, роняет со смехом Ника.

-- Берегись, о, несчастная! Горе тебе! Ты заслуживаешь жесточайшей кары! -- басит над ней смуглянка.

-- Ха ха, ха! Угадала! Угадала! Это Алеко! Алеко! -- вдруг разражается громким хохотом Ника и бьет в ладоши.

Смуглые руки вмиг выпускают ее глаза.

"Алеко" и есть. "Земфира" и "Алеко". Двое героев Пушкинской поэмы "Цыганы": Мари Веселовская, с ее глазами и лицом цыганки, и Шура Чернова -- два попугайчика из породы "inseparables" (неразлучников), дружат уже с младших классов и не расстаются ни на минуту. Хотя Алеко, герой "Цыган" Пушкина, и не цыган вовсе, а русский, попавший в табор, но тем не менее, Шуру Чернову, похожую на цыганенка-мальчика, прозвали этим именем, а Мари Веселовскую -- "Земфирой". Они вместе готовят уроки, вдвоем гуляют в часы рекреации, вместе читают книги. Их парты рядом. Они соседки и по столовой, и по классу, и по дортуару. Они обе ревнивы, как истинные дети юга. И ни та, ни другая не смеет дружить с остальными подругами по классу.

Сейчас обе они явились в "клуб", чтобы прочесть новую интересную книгу.

-- Ага, цыгане, вот они чем занимаются! Как вам удалось вырваться из класса? -- улыбаясь всеми ямочками своего розового лица, роняет Ника.

Жар печки горячим румянцем обжег щеки Нике; ее карие плутоватые глазки заискрились какими-то шаловливыми искорками.

-- А вот... -- начала своим низким грудным голосом Земфира и оборвалась в тот же миг.

Неожиданно шумом, смехом и суетой наполнился "клуб". Как вихрь, ворвались под его гостеприимную сень пять новых проказниц: неуклюжая, необыкновенно крупная Шарадзе; за ней высокая и изящная "невеста Надсона"; гибкая, тоненькая и нежная, сама похожая на цветок, Хризантема; донна Севилья, с ее восторженным лицом и рассеянными, блуждающими белесоватыми глазами, и подруга Муси Сокольской, "Золотая рыбка", или Лида Тольская, маленькая и шатенка с прозрачными веселыми серыми глазами и, стеклянным голоском.

Если у Муси Сокольской слабость -- цветы, преимущественно хризантемы, то у Лиды Тольской совсем иная слабость: она обожает рыб. Как дома, так и здесь, в институте, в ночном шкафчике в дортуаре, у нее имеется крошечный аквариум, который она получила от своего брата в день ее рождения. С аквариумом большая возня: надо менять каждый день и воду, чистить его, кормить четырех золотых рыбок и двух тритонов, имеющихся в нем. Надо скрывать существование аквариума от Скифки и другой, французской, классной дамы, от инспектрисы и прочего начальства. Делу содержания аквариума Лида Тольская отдается с восторгом. Золотые рыбки и тритоны, это -- ее сокровище, ее богатство. И сама она похожа на рыбку с ее холодными глазами, спокойными движениями и стеклянным голоском. "Золотой рыбкой" и прозвали ее подруги.

-- Сухари! Сухари! Душки сухари! Прелесть сухарь! -- запела армянка, подскакивая к печи и выхватывая оттуда горячий, как огонь, обгорелый чуть не до степени угля кусочек хлеба, и тут же отдернула руку.

-- Ай, жжется! -- взвизгнула она на весь "клуб" и закружилась по комнате, дуя себе на пальцы.

-- Как вы удрали от Скифки? Вот молодцы! -- весело воскликнула Ника.

-- Меня затошнило, как и тебя, -- смеясь, говорит донна Севилья; -- им -- (она мотнула головой на Хризантему и Золотую рыбку), -- как водится, захотелось пить; у нашей Шарадзе спустился чулок, потому что лопнула подвязка, -- как видишь, причины уважительные, не правда ли?

-- А "невеста Надсона" как?

-- А "невесту Надсона" увлек призрак жениха, -- засмеялась Шарадзе -- и она, проходя мимо Скифки, стада невидимой, как призрак или мечта.

-- Глупые шутки, -- презрительно произнесла белокурая Наташа и задумчиво продекламировала вполголоса:

Я не Тому молюсь, Кого едва дерзает
Назвать душа моя, смущаясь и дивясь,
И перед Кем мой ум бессильно замолкает.

(Стихотворение С. Надсона)

-- А разве у тебя есть ум? А я и не знала, -- невинно роняет подоспевшая Тамара Тер-Дуярова.

-- Шарадзе, не воображаете ли вы, что вы умны? -- вступается Золотая рыбка.

-- А то глупа? Кто умнее -- ты или я? Это еще вопрос, -- неожиданно вспыхивает Шарадзе. -- Кабы умна была, шарады да загадки решала бы, а то самой пустячной из них, душа моя, не умеешь решить, несмотря на все старания.

-- Задай, мы все решим сообща, -- примиряющим тоном предлагает Ника.

-- То-то, решим... -- ворчит Шарадзе, забавно двигая длинным носом. -- Вот тебе, решай, коли так: "Утром ходит в лаптях, в полдень в туфлях, вечером в башмаках, а ночью в облаках". -- Что это?

Общее молчание водворяется на мгновенье в "клубе".

-- Что это? -- возвышая голос, повторяет Шарадзе и победоносным и торжествующим взором обводит подруг.

Те молчат. "Донна Севилья" копошится у печки, аккуратно раскладывая у самой дверцы ее принесенные сюда свои и чужие ломтики черного хлеба, предназначенного на сухари. У остальных озадаченные, напряженные лица.

-- Не знаете? Не угадываете? Ага! Я так и знала, -- торжествует Шарадзе" и быстро поворачивается к Нике:

-- Ты, душа моя, самая умная, и не можешь решить?

-- Благодарю за лестное мнение, синьорина, -- отвечает Ника, отвешивая насмешливый реверанс и делая "умное лицо", глядя на которое все присутствующие неудержимо хохочут.

-- Ага! -- торжествует Шарадзе. -- Значит, не доросли. Это, душа моя, не шутка -- загадку решить.

-- Ну, да ладно уж, ладно, не ломайся, говори что это, -- нетерпеливо требует Алеко.

Шарадзе еще молчит с минуту. Новый торжествующий, полный значения взгляд, и она неожиданно выпаливает с апломбом:

-- Это -- месяц. Месяц небесный, душа моя, только и всего.

Эффект получается неожиданный. Даже все подмечающая Ника и насмешница Алеко Чернова забывают напомнить Тамаре о том, что земного месяца до сей поры еще не видали, -- и они поражены, как и остальные, неистощимой фантазией Шарадзе. Наконец, Хризантема первая обретает способность говорить:

-- Месяц? Как странно! Но послушай, Шарадзе, как же в лаптях и башмаках? Месяц, и в лаптях... Странно что-то.

-- А по-твоему, душа моя, он должен босиком ходить, что ли? -- набрасывается на нее армянка.

-- Я... Я не знаю... -- роняет смущенная Муся.

-- И я не знаю, душа моя. В том-то и дело, что ни я, ни ты, и никто, душа моя, не знает, как он ходит: в лаптях, босой или в башмаках; а знали бы, так никакой загадки и не было бы, -- с тем же победоносным взглядом заключает Тамара.

Ника Баян при этом неожиданном выводе разражается неудержимым смехом. Хохочут и все остальные.

-- Нет, она обворожительно наивна, наша Тамарочка, -- шепчет Алеко, покатываясь на весь "клуб".

-- Ха, ха, ха! -- звенит своим стеклянным голоском Золотая рыбка.

Даже бледная, всегда задумчивая "невеста Надсона" не может удержаться от улыбки. Неудержимое веселье захватывает всех находящихся в "клубе" девушек.

-- Хи, хи, хи! Ха, ха, ха! -- то и дело, вспыхивает здесь и там.

В самый разгар необузданного гомерического хохота на пороге вырастает угловатая, нескладная фигура первоклассницы Зины Алферовой. Зину называют "дорогая моя" за ее постоянную привычку прибавлять эти два слова чуть ли не к каждой фразе, кстати и не кстати.

-- Mesdam'очки, тише, дорогие мои, тише, -- лепечет Зина с перекошенным от страха лицом. -- Дорогие мои... На черной лестнице лежит кто-то... Лежит и рыдает... наткнулась... Ах, Господи, дорогие мои, это так страшно, страшно...

И руки Зины поднимаются к бледному лицу, и сама Алферова, прислонившись к косяку двери, готовится заплакать горькими слезами.