Поиск

Лишний рот - Глава вторая Повесть для детей Лидия Чарская

- Вот вам новый товарищ, ребятишки... Обижать его мне не сметь... Он, бедняжка, мать потерял только что. Сирота круглый. Утешьте его, как можете. Господь бог указал нам жалеть и любить сирот. - И, говоря это, отец Паисий тихонько толкнул вперед Васю в сторону толпившихся у чайного стола детей.

После вчерашней метели погода совершенно неожиданно изменилась к лучшему. Солнышко весело заглядывало в скромные горницы церковного дома. Было светло и уютно в небольшой столовой, где весело пыхтел пузатый самовар и оживленно шушукались о чем-то дети. Их было семь человек. Старший, гимназист Митинька, худенький, с вытянутым лицом и чернильными пятнами на пальцах, четырнадцатилетний подросток, за ним двенадцатилетний Киря, тоже гимназистик, белокурый, плотный, с задорными огоньками в серых бойких глазах мальчуган, одиннадцатилетняя Майя, бойкая, живая девочка с пронырливой, хитренькой мордочкой лисички, и девятилетняя Люба, бледная, худенькая с задумчивыми глазами девочка. Затем шло еще трое малышей: Шура и Нюра, две девочки-погодки шести и пяти лет и хорошенький трехлетний карапузик Леша. За самоваром сидела сестра покойной жены отца Паисия, девица лет сорока пяти с неопределенного цвета жидкими волосами и желчным, недовольным выражением кислого лица, - Лукерья Демьяновна.

Вася, приведенный сюда поздно ночью накануне отцом Паисием и не встретивший за поздним временем никого из членов семьи, теперь, в восемь часов утра, нашел всю семью в сборе за утренним чаем.

Мальчик, не сомкнувший ни на одну минуту глаз за всю эту ночь и проворочавшийся до утра на узком, клеенчатом диване в комнате своего благодетеля, теперь едва держался от слабости на ногах. А между тем восемь пар глаз были устремлены на него с самым жадным любопытством. Он весь вспыхнул под этими настойчиво разглядывавшими его как диковинную зверюшку взглядами, весь съежился и не знал, куда девать руки и ноги.

- Ну вот, садись, мальчик, выпей чаю с молоком и с ситным... Подкрепись хорошенько, а потом пойдем панихидку отслужить по твоей матери. Завтра ее хоронить будем. Надо, чтобы честь-честью все было, как у людей... Да ты садись, не смущайся, никто тебя у нас не обидит. Митинька, ты старший, возьми его под свою защиту, тебе его поручаю, - и, говоря это, отец Паисий усадил Васю, подставил ему только что налитый Лукерьей Демьяновной стакан горячего чаю и, взяв из сухарницы большой ломоть ситного, положил его перед мальчиком.

Дети, повскакивавшие было с мест при появлении гостя, снова расселись вокруг стола.

- Что же он, жить будет с нами, папаша? - осведомился басом четырнадцатилетний Митинька, давно уже считавший себя взрослым, самостоятельным человеком.

- Да. Авось в тягость не будет. Мальчик славный и почтительный. Все его знают в слободе. Деться ему некуда. Нас не объест пока что, а там - посмотрим.

- Вот нужда была такую обузу на плечи себе взваливать, - забормотала себе под нос Лукерья Демьяновна, - своих у нас ртов мало, что ли, забот да хлопот и без него найдется. Уж больно вы милостливы, братец. - И маленькие глазки старой девицы окинули Васю недружелюбным взглядом.

Отец Паисий с укором взглянул на свояченицу.

- Полноте, сестрица, - заговорил он миролюбиво, - полноте бога гневить, все мы, слава тебе, господи, сыты, одеты и обуты, а где восемь-девять душ ублаготворены, там ублаготворится и десятая. Не объест наших птенцов чужой птенец, пришлый. Ведь сирота он круглый: ни отца, ни матери, пожалеть его надо.

- И-и, всех-то сирот не пережалеешь, братец! - фыркнула свояченица. - Вот поглядите-ка лучше, у Любы платье-то все в заплатах, девчонки в школе смеются, а у Кири сапоги давно каши просят.

- У меня, папаша, действительно сапоги того... проголодались, - с шаловливыми искорками в бойких глазах заявил Киря.

- Ну-ну, хорошо, и платье Любаше и сапоги Кире будут... Все будет, дайте срок справиться, - как-то виновато, застенчиво произнес отец Паисий. И снова обратился к своему соседу Васе: - Ну-ну, мальчик, пей чай. Горе-то горем, а и подкрепиться следует. Силы-то молодые, хрупкие, их пожалеть надо.

- Другие-то священники, - забубнила снова своим неприятным шипящим голосом Лукерья Демьяновна, - в дом несут, а вы, братец, норовите блюсти чужой интерес больше собственного. Вон скольким помогаете: венчаете, да хороните, да крестите даром... А что толку, уважения вам от того больше разве? А сейчас-то лишний рот в семью навязали, подумаешь тоже - доходно как! Провизия-то нынче - ни приступись, дорого как! Намедни мясо на базаре на две копейки на фунт вздорожало, а вы...

- Довольно, довольно, уши вянут слушать, что вы говорите, сестрица. Пойдем к покойнице, Василий! - решительно заявил отец Паисий мальчику, который через силу проглотил кусок ситного и запил его чаем.

Мальчик, испуганный и встревоженный только что слышанным разговором, стремительно вскочил с места и, не поднимая глаз, бросился следом за отцом Паисием к двери.

- Поблагодарить за чай не мешало бы, - прошипела ему вслед Лукерья Демьяновна, - вот деревенщина-то, простого приличия не знает, - добавила она, рассерженная вконец на Васю за то, что тот, не расслышав ее замечания, не вернулся назад.

- Не всякое лыко в строку, тетенька, - делая серьезное лицо, вступился Митинька, методически прихлебывая чай из стакана. - До того ли ему? Слышали сами, мать у него умерла...

- Это не мешает, однако, вежливым быть, - не унималась Лукерья Демьяновна, и вдруг, заметя вертевшегося у самовара Лешу, неожиданно обрушилась на него.

- Ты чего здесь толчешься? А? Обвариться хочешь? Вот постой ты у меня! - И увесистый шлепок заключил эту короткую, но внушительную тираду.

- Оби-за-а-ют! - неистово завопил Леша, разражаясь пронзительным плачем.

- Ну, слава те, господи, давно рева не слышали, начинается! - морщась, как от боли, проронил Митинька.

- Утренний концерт - и то на безделье дело, а главное, даром, - вставил Киря.

- Хи-хи-хи! - закатилась пронзительным смехом Маня.

- Не надо обижать Лешу, - краснея до лба и волнуясь, заговорила Люба, быстро вскакивая со своего стула и направляясь к плачущему мальчику. - Покойная мамочка так жалела Лешу, так просила, умирая, не обижать его, - заключила она, взглянув с укором своими большими грустными глазами на тетку. Потом присела на корточки перед все еще безутешно плачущим малюткой и утешала его, гладя по головке своей худенькой, маленькой ручонкой.

Нюра и Шура, две белобрысенькие девочки, тоже подошли к младшему братишке и к Любе.

Лукерья Демьяновна при виде этой сцены нимало не смягчилась...

- Сейчас же перестать реветь у меня, Леша! - прикрикнула она на малютку. - А ты, Люба, не изволь глупостей говорить, никто не обижает это сокровище. Недотрога какой, подумаешь, слова не скажи, сейчас в рев...

- Хрупкая штучка, что и говорить! - вставил Киря.

- Мальчики, в гимназию. Маня и Люба, марш тоже, а то опоздаете и опять жалобы на вас пойдут. Да Софку мне позовите, она в сенях отцовскую рясу чистит... Митя, ты просил, кажется, вчера на карандаши? - деловито распоряжалась Лукерья Демьяновна.

- Просил, тетенька, - пробасил Митя.

- Киря с тобой своими пока что поделится. Теперь не до покупок. Небось слыхал: новый рот отец навязал семье. Каждый грош теперь дома пригодится; значит, обойдешься и без карандашей до поры до времени.

- То есть как же это так? - пожал плечами Митинька.

- А вот и так... Чужие сыты, а свои должны нуждаться во всем, такая мода, стало быть, нынче пошла, - с кривою улыбкой проговорила тетка.

- А нам учительница велела к сегодняшнему дню всем учебник новый по математике купить, - заикнулась было Маня.

- Ладно, подождешь и ты. Не принцесса какая... Сейчас ей вынь вот да подай учебник, цаца тоже какая выискалась, - прикрикнула на девочку Лукерья Демьяновна.

Маня надулась.

- Я у папаши спрошу, коли вы не даете, - буркнула она, демонстративно отодвигая с шумом стул от стола и направляясь к двери.

- Семейная сцена! - делая комическую гримасу, произнес Киря.

Но Лукерья Демьяновна уже не обращала внимания на детей.

Из кухни просунулась голова пятнадцатилетней служанки Софки, чрезвычайно любопытной особы, с ухарски вздернутым носом, большой приятельницы старшей девочки Мани.

- Звали, Лукерья Демьяновна? - шевеля своим удивительным носом, поинтересовалась она.

- Вот что, Софка, ты на котлеты мяса уже нарезала? - с деловитым видом осведомилась Лукерья Демьяновна.

- А нешто коклетки нынче будут? - вопросом на вопрос отозвалась Софка.

- Ну, понятно, котлеты, сейчас приду стряпать. Булки побольше положить надо нынче. Лишний рот с сегодняшнего дня у нас появится, так чтобы хватило, слышишь, на всех.

- А што ж это, на всегдашнее время таперича мальчонка чужой у нас останется харчевать? - полюбопытствовала Софка.

- Не твое дело, ступай.

- Сами же звали.

- Тебе говорят, ступай!

- Битва русских с кабардинцами, или прекрасная Софка, догоняющая тетушку Лукерью Де... - начал было Киря и вдруг закричал неожиданно благим матом на всю квартиру: - Манька, Манька, что ты мой ранец спулила... Вот безголовая-то... Возьми глаза в руки да посмотри, что напяливаешь на спину, свое или чужое.

- А ты так не смеешь с сестрою разговаривать, я все-таки дама, - обиделась Маня.

- Тетя, велите даме мой ранец отдать, - горячился Киря.

- Ах, ты, господи! Вот содом-то! Вот наказанье божеское! - всплеснув руками, воскликнула Лукерья Демьяновна, выскакивая из кухни. - Что мне делать с этими детьми? Создатель мой, как справиться с ними! И распустил же их себе на голову отец Паисий. Пошли вон, в школу, сейчас же пошли вон! - взвизгнула она не своим голосом на весь Дом.

- Боже мой, да не кричите же так, тетенька, неубедительно это, - спокойно произнес Митинька.

Тетка только рукой махнула и, сильно хлопнув дверью, прошла снова в кухню стряпать незатейливый обед. Софка последовала за нею.

В столовой теперь остались только малыши. А Митинька и Киря шагали в это время по улице с ранцами за плечами. Маня и Люба, подпрыгивая на ходу, чуть ли не бегом бежали в свое епархиальное училище, где старшая девочка училась во втором, а младшая в первом классах. И братья, и сестры сейчас говорили о живо затронувшем их новом событии, о приобретении нового члена семьи в лице Васи. Кире Вася не понравился с первого же взгляда.

- Туфля, размазня какая-то, не нашего полка! - решил безапелляционным тоном мальчик, то и дело останавливаясь по дороге, собирая снежные комья в руку и целясь ими во встречные фонарные столбы.

Митинька, считавший себя несравненно умнее всей семьи Волынских, только презрительно пожал плечами в ответ на слова брата.

- Ты глуп, - отвечал он, как отрезал, своим ломающимся баском, - когда у нас умерла мать, мы раскисли не менее...

- Да он, вообще, по-видимому, калоша, - не унимался Киря.

- Почему калоша, а не что-нибудь иное? Ну, положим, апельсин? У вас, второклассников, всегда такие примитивные сравнения, - продолжал убийственно-хладнокровным тоном Митинька, заставив покраснеть брата.

Киря, отъявленный сорвиголова, почему-то робел перед старшим братом и признавал его авторитет четвероклассника.

Он помялся от неожиданного смущения, крепче сжал комок снега и с отчаяния швырнул им в пролетавшую мимо ворону.

Ворона каркнула и исчезла вдали.

Мальчики подошли к зданию гимназии. Разговор о Васе прекратился сам собою. Зато почти такой же разговор на однородную тему еще продолжался между двумя маленькими епархиалками.

- Какой милый этот Вася. Настоящий милый и хороший мальчик. Ти-хонь-кий! - говорила Люба, стараясь своими маленькими ножонками поспеть за старшей сестрой.

- Вот уж ровно не нахожу ничего в нем милого, - фыркнула Маня. - Тихенький потому только, что пока себя показать еще не успел. Все они тихони с первого взгляда. Погоди, узнаешь его еще. Хуже Кирьки нашего будет. Препротивный мальчишка, по-видимому.

- Почему же все-таки противный? - не унималась Люба.

- Да уж потому, что тетка из-за одного его появления в доме нас урезывать станет. Кире в карандаше отказала, мне в учебнике. Еще не то будет. Пожалуй, если во всем другом экономию напустить, очень это все приятно будет, нечего сказать!

- А по-моему, почему бы и не потесниться немножко ради другого. Ведь мы сироты, и он сирота. Он бедненький! Мне его жалко, Маничка: как ему, должно быть, тяжело без матери!

- Ах, только не реви ты, пожалуйста, и без тебя тошно. Математик не велел без учебника носа в класс показывать, а откуда его взять-то! - досадливо повела плечами Маня, бросив косой взгляд на сестру, большие серые глаза которой действительно наполнились в эту минуту слезами. Любу, ангельски добрую и отзывчивую, мало кто понимал из старших детей. Это была какая-то исключительно нежная натура, забывавшая всю себя ради других. Она была любимицей отца Паисия, который за всю свою долголетнюю жизнь сделал столько добра, принес столько незаметных по виду, но крупных услуг людям, что вся слобода и ее окрестности знали и любили "доброго батюшку" как родного отца.

Бескорыстие и великодушие отца Паисия вошло у слобожан даже в поговорку.

- Добр, как батюшка, отец Паисий! - говорили они. И правда, он помогал беднякам направо и налево и, стесненный сам большою семьею, делал все, что было в его силах, ради блага других людей. Оттого семья батюшки жила более нежели скромно, исключительно на маленькое жалованье главы семейства, потому что за исполнение церковных треб отец Паисий ничего не брал с бедных прихожан.

После смерти жены, умершей вскоре после рожденья Леши, отец Паисий пригласил в дом ее сестру, свояченицу Лукерью Демьяновну, воспитывать его семерых ребятишек и вести его несложное вдовье хозяйство. Свояченица Лукерья Демьяновна сразу энергично принялась за возложенное на нее поручение. Незлая от природы, но мелочная, придирчивая и раздражительно-сварливая, она не могла дать особого удовольствия своим присутствием в семье. Но это была единственная близкая родственница, наблюдению которой отец Паисий мог смело поручить свое многочисленное потомство.

На следующее утро хоронили Федосьевну. Падал мокрый снег. Назойливо пел в уши ветер. С неприятным карканьем метались по кладбищу голодные вороны. Печально звучал заунывный голос отца Паисия, выводивший совместно со старым псаломщиком "Вечную память". Наконец, слобожане - соседи покойной - опустили убогий гроб-ящик в могилу, закопали яму и водрузили над насыпью убогий, самодельный крест. Вася, не проронивший за все время отпеванья и похорон ни единой слезинки, теперь бросился ничком на дорогую могилу и замер у подножия креста.

Из уважения к чужому горю отец Паисий отошел в сторону и терпеливо ждал минуты, когда опомнится мальчик. Ушел старенький псаломщик, ушли слободские соседи и соседки покойницы, пришедшие отдать ей последний долг, а Вася все лежал и лежал с отчаянием в душе, с целым хаосом в голове безотрадных тяжелых мыслей. Только худенькое тело его вздрагивало конвульсивно да беспокойно двигались руки, словно гладившие и ласкавшие насыпь дорогой могилы.

Тихо приблизился к мальчику отец Паисий.

- Встань, Васюта, пойдем домой, грешно так отчаиваться, мальчуган. Господь дал, господь и взял, покоряться надо его святой воле, - и, осторожно, но энергично взяв за руку мальчика, добрый священник повел его с кладбища.

Вася послушно следовал за ним, а вместе за мальчиком последовали и его беспросветные мысли и безграничное отчаяние и печаль.