Поиск

Легенда об Уленшпигеле де Костер Шарль Книга четвертая Глава 8

Гёзы, среди которых находились Ламме и Уленшпигель, взяли Хоркум[226] . Командовал же ими военачальник Марин. Этот самый Марин, бывший плотинщик, отличался крайним высокомерием и самодовольством. Он подписал с защитником Хоркума Гаспаром Турком капитуляцию, дававшую право самому Гаспару Турку, монахам, горожанам и солдатам, засевшим в крепости, беспрепятственно выйти с мушкетом на плече, с пулей во рту и со всем, что можно унести на себе, за исключением церковного имущества, которое должно было отойти к осаждавшим.

Однако ж по приказу мессира де Люме военачальник Марин солдат и горожан выпустил, а девятнадцать монахов задержал.

– Слово солдата – закон, – сказал Уленшпигель. – Почему он не держит своего слова?

На это ему один старый гёз ответил так:

– Монахи – исчадья ада, проказа, губящая народ, позор для страны. С тех пор как сюда прибыл герцог Альба, они стали задирать нос в Хоркуме. Особливо один из них, иеромонах Николай, – спесивей павлина и кровожаднее тигра. Проходя по улице со святыми дарами, с облатками, которые изготовлялись на собачьем сале, он окидывал злобным взглядом те дома, откуда женщины не выходили преклонить колена, и потом доносил судье на всех, кто не склонялся перед идолом, сделанным из глины и золоченой меди. Другие монахи брали с него пример. Вот отчего в Хоркуме пылало столько костров, творились такие ужасы, чинились такие жестокие расправы. Военачальник Марин хорошо сделал, что взял в плен монахов, а то бы они объединились с другими чернецами и пошли бы по деревням и селам, по городкам и городам, стали бы натравливать на нас народ и наущать сжигать несчастных реформатов. Псов держат на цепи, пока не издохнут. На цепь монахов, на цепь bloedhond’ oв, кровавых псов герцога, в клетку палачей! Да здравствует гёз!

– Да, но друг свободы принц Оранский требует, чтобы всем, кто сдается, была обеспечена неприкосновенность имущества и свобода совести, – возразил Уленшпигель.

На это ему старые гёзы сказали:

– Адмирал монахам этого не предоставляет, а он сам себе господин, он взял Бриль. В клетку монахов!

– Слово солдата – закон. Почему он его не держит? – стоял на своем Уленшпигель. – Над монахами издеваются в тюрьмах.

– Видно, пепел уже не бьется о твою грудь, – заметили гёзы. – Сто тысяч семейств из-за королевских указов вынуждены были переселиться на северо-запад, в Англию, и вместе с ними ушли из нашего края ремесла, промышленность, наша страна обеднела, а ты жалеешь тех, кто вызвал разруху! При императоре Карле Пятом, Палаче Первом, и при ныне царствующем кровавом короле Палаче Втором сто восемнадцать тысяч человек умерли в страшных мучениях. Когда лились слезы, когда людей вели на смерть, кто нес погребальный факел? Монахи и испанские солдаты. Ужели ты не слышишь, как стонут души погибших?

– Пепел бьется о мою грудь, но слово солдата – закон, – молвил Уленшпигель.

– А кто хотел через отлучения извергнуть нашу отчизну из семьи народов? – продолжали гёзы. – Кто вооружил бы против нас, если б только мог, небо и землю, Господа Бога со всем его небесным воинством и сатану со аггелы его? Кто подливал в чаши со святыми дарами бычьей крови? Кто подстраивал так, что у деревянных статуй текли слезы? Кто заставил весь наш отчий край петь «De profundis»[227] ? Кто, как не проклятые попы, кто, как не прорва ленивых монахов, которые думают только о том, как бы сберечь свои сокровища, как бы сохранить свое влияние на идолопоклонников, как бы утвердить свою власть в нашей несчастной стране разрухой, кровью, огнем? В клетку волков, нападающих на народ, в клетку гиен! Да здравствует гёз!

– Слово солдата – закон, – молвил Уленшпигель.

На другой день от мессира де Люме прибыл гонец с приказом переправить девятнадцать пленных монахов из Хоркума в Бриль, где в то время находился адмирал.

– Их повесят, – сказал Уленшпигелю военачальник Марин.

– Пока я жив, этого не случится, – возразил Уленшпигель.

– Сын мой, – сказал Ламме, – с мессиром де Люме ты так не говори. Нрав у него свирепый, и он без дальних размышлений повесит тебя за компанию с монахами.

– Я скажу ему то, что думаю, – объявил Уленшпигель, – слово солдата – закон.

– Если ты полагаешь, что тебе удастся спасти пленных, то поезжай с ними в лодке в Бриль, – предложил Марин. – Рулевым возьми Рохуса и, если хочешь, возьми с собой еще Ламме.

– Хочу, – сказал Уленшпигель.

В лодку, причаленную у Зеленой набережной, сели девятнадцать монахов. Трусоватый Рохус взялся за руль. Уленшпигель и Ламме, хорошо вооруженные, заняли места на носу. Голодных монахов караулили негодяи-солдаты, затесавшиеся к гёзам ради грабежа. Уленшпигель напоил и накормил монахов.

– Это изменник! – говорили про Уленшпигеля негодяи-солдаты.

Девятнадцать монахов с видом крайнего смирения сидели посреди лодки и тряслись от страха, хотя их припекало яркое июльское солнце и овевал теплый ветер, надувавший паруса пузатой лодки, тяжело рассекавшей зеленые волны.

Иеромонах Николай спросил рулевого:

– Рохус, неужто нас везут на Поле виселиц? – С этими словами иеромонах встал и, повернувшись лицом к Хоркуму, протянул руку. – О город Хоркум, город Хоркум! – воскликнул он. – Ты будешь ввергнут в пучину зол! Все города проклянут тебя, ибо ты взрастил в стенах своих семена ереси! О город Хоркум! Ангел Господень уже не будет стоять на страже у врат твоих. Он уже не будет охранять невинность дев твоих, вселять отвагу в сердца мужей, стеречь богатства торговых людей твоих! Будь же ты проклят, злосчастный город Хоркум!

– Проклят, проклят! – заговорил Уленшпигель. – Разве заслуживает проклятия гребень, вычесавший испанских вшей, пес, порвавший свою цепь, гордый конь, сбросивший жестокого всадника? Сам ты будь проклят, безмозглый проповедник, коли ты не любишь, когда обламывают палку, хотя бы и железную, о спину тирана!

Монах умолк и, опустив глаза, как бы застыл в священной злобе.

Негодяи-солдаты, затесавшиеся к гёзам ради грабежа, не отходили от монахов, а те опять проголодались. Уленшпигель спросил лодочника, не найдется ли у него сухарей и селедки.

– Брось их в Маас – там они отведают свежей селедки, – отвечал лодочник.

Тогда Уленшпигель отдал монахам весь запас хлеба и колбасы, какой был у него и у Ламме. Владелец лодки и негодяи-солдаты говорили между собой:

– Это изменник – он кормит монахов. Надо на него донести.

В Дордрехте лодка пристала к Bloemenkey (к набережной Цветов). Мужчины, женщины, мальчишки, девчонки сбежались толпой поглазеть на монахов; показывая на них пальцами и грозя кулаками, они говорили друг другу:

– Поглядите на этих обманщиков, на этих святош! Сколько тел тащили они на костер, сколько душ тащили они в огонь вечный! Поглядите на этих разжиревших тигров, на этих пузатых шакалов!

Монахи сидели с поникшими головами и не отвечали ни слова. Уленшпигель заметил, что они опять начали дрожать.

– Мы снова проголодались, добрый солдатик, – обратились они к нему.

Тут вмешался владелец лодки:

– Кто всегда пьет? Сухой песок. Кто всегда ест? Монах.

Уленшпигель сходил в город и принес хлеба, ветчины и изрядный жбан пива.

– Ешьте и пейте, – сказал он монахам. – Вы наши пленники, но я постараюсь спасти вас. Слово солдата – закон.

– Зачем ты их кормишь? Ведь они тебе не заплатят, – сказали ему негодяи-солдаты и начали перешептываться: – Он обещал спасти их – надо за ним следить!

В Бриль они приехали на рассвете. Ворота перед ними распахнулись, и voetlooper (вестовой) побежал сообщить об их прибытии мессиру де Люме.

Получив донесение, мессир де Люме второпях оделся, сел на коня и в сопровождении нескольких всадников и вооруженных пехотинцев поспешил к городским воротам.

И тут Уленшпигель еще раз увидел свирепого адмирала, одетого, как одеваются важные и живущие в довольстве господа.

– Доброго здоровья, честные отцы! – заговорил он. – Покажите руки. Где же кровь графов Эгмонта и Горна? Вы мне суете белые ручищи, а ведь кровь убиенных на вас!

Ему ответил монах по имени Леонард:

– Делай с нами что хочешь. Мы – монахи, за нас никто не заступится.

– Он справедливо молвил, – вмешался Уленшпигель. – Монах порывает со всем миром, с родителями, братьями, сестрами, с женой и возлюбленной, и в смертный его час за него и правда некому заступиться. И все-таки, ваше превосходительство, я попробую. Военачальник Марин подписал капитуляцию Хоркума, в которой оговорено, что монахи наравне со всеми, кто оставался в городе, могут беспрепятственно его покинуть. Со всем тем их без всякого законного основания задержали, и я даже слышал, что их собираются повесить. Ваше превосходительство! Я обращаюсь к вам с покорнейшей просьбой помиловать их, ибо слово солдата – закон.

– Кто ты таков? – спросил мессир де Люме.

– Я, ваше превосходительство, фламандец, – отвечал Уленшпигель, – я родом из прекрасной Фландрии, я и крестьянин, и дворянин, и брожу я по белу свету, славя все доброе и прекрасное, а над глупостью хохоча до упаду. И вас я прославлю, если только вы исполните обещание военачальника Марина, – ведь слово солдата – закон.

Но тут заговорили негодяи-солдаты, сопровождавшие монахов:

– Ваше превосходительство, это изменник! Он обещал их спасти, он давал им хлеба, ветчины, колбасы, пива, а нам ничего!

Мессир де Люме объявил Уленшпигелю:

– Вот что, фламандский бродяга, кормилец монахов: тебя повесят вместе с ними.

– Не запугаете, – молвил Уленшпигель, – а слово солдата – закон.

– Эк распетушился! – сказал де Люме.

– Пепел бьется о мою грудь, – сказал Уленшпигель.

Монахов заперли в сарае, а вместе с ними и Уленшпигеля. В сарае они, призвав на помощь свои познания в области богословия, попытались вернуть его в свою веру, но он заснул под их разглагольствования.

Мессир де Люме сидел за столом, уставленным питиями и яствами, когда из Хоркума прибыл гонец от военачальника Марина с копией письма Молчаливого, принца Оранского, приказывавшего «всем городским и сельским властям блюсти неприкосновенность, безопасность и права духовенства так же, как и всех прочих сословий».

Гонец попросил, чтобы его провели прямо к де Люме – он, дескать, должен вручить ему копию письма.

– А где подлинник? – спросил де Люме.

– У моего начальника Марина, – отвечал гонец.

– Этот мужик смеет посылать мне копию! – вскричал де Люме. – Где твой пропуск?

– Вот он, монсеньор, – сказал гонец.

Мессир де Люме начал читать вслух:

– «Монсеньор и полководец Марин Бранд приказывает всем начальникам, губернаторам и должностным лицам республики беспрепятственно пропускать...»

Тут де Люме стукнул кулаком по столу и разорвал пропуск.

– А чтоб его, этого Марина! – взревел он. – Зазнался, голоштанник, а ведь до взятия Бриля ему хвост селедки показался бы лакомым блюдом. Величает себя монсеньором, полководцем, посылает мне свои распоряжения! Приказывает и повелевает! Скажи своему начальнику, славному полководцу и важному господину, верховному повелителю и отменному распорядителю, что во исполнение его воли я сей же час, без дальних слов, вздерну монахов, а ежели ты отсюда не уберешься, то и тебя заодно.

И тут мессир де Люме дал гонцу такого пинка, что тот в мгновение ока вылетел из комнаты.

– Пить! – заорал мессир де Люме. – Ну и наглец же этот Марин! Меня сейчас вырвет от злости. Без промедления повесить монахов в сарае, бродягу же фламандца заставить присутствовать при казни, а потом привести ко мне! Пусть только посмеет сказать, что я поступил не так! Зачем здесь все эти кружки и стаканы? К чертям их!

Де Люме перебил всю посуду, грохот в комнате стоял невообразимый, но никто не посмел ему слово сказать. Слуги хотели подобрать осколки, но он не позволил. Он опорожнял бутылку за бутылкой, отчего злоба его только усиливалась, потом начал ходить большими шагами по осколкам, с остервенением давя их.

Наконец к нему привели Уленшпигеля.

– Ну? – обратился к нему де Люме. – Что сталось с твоими дружками монахами?

– Их повесили, – отвечал Уленшпигель. – А мерзавец-палач, повесивший их, из корыстных побуждений распорол одному из них после смерти, точно заколотой свинье, живот и бока – думал сбыть сало аптекарю. Слово солдата больше уже не закон.

Под ногами у де Люме захрустели осколки.

– Ты дерзишь мне, грубая скотина! – гаркнул де Люме. – Тебя тоже казнят, но казнью позорною – не в сарае, а на площади, на глазах у всех.

– Срам на вашу голову, срам и на нашу голову, – молвил Уленшпигель. – Слово солдата больше уже не закон.

– Замолчи, медный лоб! – рявкнул мессир де Люме.

– Срам на твою голову, – не унимался Уленшпигель. – Слово солдата больше уже не закон. Ты бы лучше карал прохвостов, торгующих человеческим жиром.

При последних словах мессир де Люме кинулся к нему и замахнулся.

– Бей, – сказал Уленшпигель. – Я твой пленник, но я тебя не боюсь. Слово солдата больше уже не закон.

Мессир де Люме выхватил шпагу и, уж верно, заколол бы Уленшпигеля, когда бы Долговязый не схватил его за руку и не сказал:

– Помилуйте его! Он смел и удал и не совершил никакого преступления.

Де Люме одумался.

– Пусть попросит прощения, – сказал он.

Уленшпигель не пошевелился.

– Не стану, – сказал он.

– Пусть по крайней мере признает, что я был прав! – снова придя в ярость, вскричал де Люме.

Уленшпигель же ему на это ответил так:

– Я не лижу сапоги господам. Слово солдата больше уже не закон.

– Поставить виселицу! – распорядился де Люме. – Увести его! Там он узнает, что слово пеньки – закон.

– Добро! – молвил Уленшпигель. – А я тебе при всем народе крикну: «Слово солдата больше уже не закон!»

Виселицу поставили на Большом рынке. Немного погодя весь город облетела весть о том, что будут вешать Уленшпигеля, храброго гёза. И народ проникся к нему жалостью и состраданием. И бросился на Большой рынок. Туда же прибыл верхом мессир де Люме – ему хотелось самому подать знак к приведению в исполнение своего приговора.

Он окинул суровым взглядом сперва Уленшпигеля – тот, как и полагалось осужденному, в одной рубахе стоял на лестнице, руки у него были прикручены к туловищу, на шее болталась веревка, – а затем палача, готового взяться за дело.

К мессиру де Люме обратился Долговязый:

– Мессир, помилуйте его! Он не изменник! Не было еще такого случая, чтобы человека вешали за чистосердечие и доброту.

Услышав, что говорит Долговязый, мужчины и женщины закричали:

– Сжальтесь, мессир! Пощадите, помилуйте Уленшпигеля!

– Этот медный лоб мне надерзил, – сказал де Люме. – Пусть попросит прощения и признает мою правоту.

– Попроси прощения и признай его правоту, – предложил Уленшпигелю Долговязый.

– Слово солдата больше уже не закон, – отрезал Уленшпигель.

– Вздернуть его! – приказал де Люме.

Палач только было схватил веревку, как вдруг на помост взбежала, не помня себя, девушка в белом платье, с венком на голове, кинулась Уленшпигелю на шею и крикнула:

– Этот юноша мой, я выхожу за него замуж!

Весь народ рукоплескал ей, а женщины кричали:

– Молодец, девушка, молодец! Спасла Уленшпигеля!

– Это еще что такое? – спросил мессир де Люме.

Ему ответил Долговязый:

– В этом городе таков обычай, что невинная или незамужняя девушка имеет полное право спасти от петли мужчину, если она у подножья виселицы объявит, что согласна стать его женой.

– Сам Бог за него, – сказал де Люме. – Развяжите!

Проезжая мимо помоста, он увидел, что девушка пытается разрезать веревки на Уленшпигеле, а палач не дает.

– Кто мне за них заплатит? – говорил палач.

Но девушка ничего не желала слушать.

Де Люме был растроган при виде этой стройной, проворной, пылкой девушки.

– Кто ты? – спросил он.

– Я его невеста Неле, – отвечала она, – я пришла за ним из Фландрии.

– Хорошо сделала, – сухо сказал де Люме и уехал.

К Уленшпигелю приблизился Долговязый.

– Юный фламандец! Ты и после свадьбы не уйдешь из нашего флота? – спросил он.

– Не уйду, мессир, – отвечал Уленшпигель.

– А ты, девушка, что будешь делать без мужа?

– Если позволите, мессир, я буду свирельщицей на его корабле, – отвечала Неле.

– Будь по-твоему, – молвил Долговязый и подарил ей к свадьбе два флорина.

А Ламме, смеясь и плача от радости, говорил:

– Вот еще три флорина! Мы будем есть все подряд. Плачу я. Идем в «Золотой Гребешок»! Мой друг уцелел! Да здравствует гёз!

А народ рукоплескал, а они пошли в «Золотой Гребешок», и там начался пир на весь мир, и Ламме бросал из окна деньги в толпу.

А Уленшпигель говорил Неле:

– Любимая моя, наконец ты со мной! Слава Богу! Она здесь, моя милая подружка, она со мной – и телом, и сердцем, и душою! О, эти ласковые глаза, этот хорошенький алый ротик, откуда исходят одни только добрые слова! Ты спасла мне жизнь, моя нежно любимая! Ты заиграешь на наших кораблях песню свободы. Помнишь?.. Нет, не надо вспоминать... Этот веселый час – наш, и это личико, нежное, как июньский цветок, – мое. Я в раю. Но ты плачешь?..

– Они ее убили, – сказала она и поведала ему свое горе.

И, глядя друг другу в глаза, они плакали слезами любви и скорби.

И на пиру они ели и пили, а Ламме смотрел на них грустным взглядом и говорил:

– Жена моя! Где ты?

И пришел священник и обвенчал Неле и Уленшпигеля.

А утреннее солнце застало их лежащими друг подле друга на брачном ложе.

И головка Неле покоилась на плече Уленшпигеля. Когда же солнце разбудило Неле, Уленшпигель сказал:

– Свежее мое личико, доброе мое сердечко! Мы отомстим за Фландрию.

Она поцеловала его в губы.

– Удалая ты моя голова, сильные руки! – сказала она. – Господь благословит союз свирели и шпаги.

– Я надену на тебя военную форму.

– Прямо сейчас? – спросила она.

– Прямо сейчас, – отвечал Уленшпигель. – А кто это сказал, что утром хорошо есть клубнику? Губы твои куда слаще!