Поиск

Динка прощается с детством Глава 29 Родственные души — Валентина Осеева

Не всякому доверяет свои тайны природа. Есть слепые и глухие люди. Много лет подряд приезжают они в лес, дышат его целебным воздухом, пользуются его дарами, рвут лесные цветы, грибы и ягоды, с легкомысленной неблагодарностью разводят в самом сердце его костры, засоряют тенистые уголки отбросами, засаленными бумагами, склянками, бутылками и уезжают, так и не поняв таинственных шорохов листьев, крика птиц и чуть слышного дальнего топота на лесных дорогах и многого другого, чего не слышат глухие, даже не ведая о своей глухоте. Как слепые ходят они по лесу, не замечая богатства красок его, и едва различимые следы на примятой траве, и рассыпанные бисером неприметные цветочки, и багрово-красный закат, обжигающий стволы деревьев… Зато с жадностью бросаются эти люди на грибы, на ягоды, на березовый сок – на все, чем можно поживиться от леса. Много раз видела Динка поломанные кусты малины и ежевики, вырванные с корешками грибы, надрубленные стволы берез, истекающих весной свежим соком, брошенные на дороге цветы. Каждую малость замечала и любила Динка. Выбегая на цветистый луг, она снимала сандалии, чтоб не потоптать цветов и букашек; по-разному пахли для нее цветы и травы, и даже в перешептыванье листьев угадывала она разные голоса, и тревожная перекличка птиц заставляла ее сразу настораживаться, как дикого зверька в чаще.

Так и сейчас, больно переживая свою обиду на Леню, Динка стоит посреди ореховой аллеи и слушает голоса птиц, шорох мягких листьев, каким-то дальним слухом, склонив набок голову, слушает она и дорогу… Она не хочет ждать Леню, но ждет его… Может, потому, что он должен привезти письмо от мамы…

Динка ждет, но дорога молчит. А вот птицы вдруг с шумом вылетают из кустов, и в шепот листьев проникает чуть слышный чужой звук. Динка поднимает голову, настораживается. Вот чуть слышно хрустнула ветка, кто-то осторожно пробирается сквозь гущу кустов. Один?.. Нет, двое… Чужие… Чужие… Динка не поворачивает головы, но обостренный слух ее ловит тихий шепот:

– Она… Горчица…

– Спугнуть?

– Не надо… Стоит… Думает об чем-то…

Динка быстро поворачивается к кустам. На лице ее блуждает радостная, неуверенная улыбка.

– Жук… – говорит она громким шепотом. – Ухо! Иоська!

– А вот и не угадала! Иоськи с нами нет! – появляясь из кустов, говорит Жук; около его плеча ухмыляется круглая физиономия с зелеными раскосыми глазами.

– Собственной персоной, – смущаясь, говорит Ухо.

И Динка, забыв свои горести, радостно бросается к гостям. Ленивые собаки, подняв головы, вопросительно смотрят на хозяйку.

– Вот так сторожа! – смеется Жук. – Хоть бы гавкнули!

– А зачем им гавкать на гостей! Собаки хорошо знают, кто друг, а кто враг! – защищает своих телохранителей Динка. – А ты попробуй, замахнись на меня! Ну, замахнись!

– А что будет? Ничего не будет, – смеется Жук и легонько взмахивает веткой.

– Р-р-ры!.. – с бешеным лаем срываются с места оба пса. – Р-ры-р-ры!.. – злобно ворчат они, оскалив зубастые пасти.

– Нерон! Волчок! Назад, назад! – испуганно кричит Динка.

Собаки отступают назад, не сводя глаз с Жука.

– Вот это да! Вот это показала! – хохочет Ухо. – Что, Цыган, запугался?

– Пожалуй, и порвут… – усмехается Жук. – А я думал, и правда они у тебя для мебели!

– Ученые, – важно кивает головой Динка и, оглянувшись, спрашивает: – А где же Иоська?

– А где ему быть? Дома он… – покусывая травинку, спокойно отвечает Жук.

– Как – дома? Один? – пугается Динка.

– Зачем один?.. Мы его одного сроду не оставляем.

– Одного нельзя… Он у нас, как буржуй, с нянькой, – весело поясняет Ухо.

– С нянькой? – удивляется Динка.

– Ну, с хлопцем одним… Наш хлопец… Пузырь называется. Бычий Пузырь. Первый силач на всем рынке. Хочь корову, хочь коняку за передние ноги поднимает… Здоровый. Только одноглазый, как твоя Прима. Вышибли ему глаз в драке, – рассказывает Жук.

– Одноглазый? А что ж я не видела его? – вспоминая свой приход в лес, морщит лоб Динка. Цыган и Ухо смеются.

– А он спал тогда. Он когда спит, так хоть сожги всю хату – не встанет! С ним один способ – кружку воды на морду! Как плеснешь, так он и вскочит!

– Вот так способ! – хохочет развеселившаяся Динка. – Хотела бы я его посмотреть!

– Посмотришь. Вот придешь и посмотришь! – улыбается Жук.

– Я приду с Леней, – неуверенно говорит Динка.

– Это с каким Леней? – грозно спрашивает Жук. – У нас уговор был. А ты, что же, продала?..

– Тише, тише, – машет на него рукой Динка. – Леня – это мой брат. Он свой. Понятно? Вы с ним еще лучше, чем со мной, подружитесь! Он ведь был такой же, как вы. Понятно? Сирота был, на улице жил. И хозяин бил его чем попало… А потом мы с ним познакомились, и моя мама взяла его. Понятно? Он уже давно мой брат. Самый лучший человек на свете, – торопясь и волнуясь, рассказывает Динка.

Но Жук недоверчиво смотрит на нее узкими щелочками глаз.

– Ну гляди… – угрожающе цедит он сквозь знакомую Динке хищную усмешку.

– Ну да что ты, Цыган! Не знаешь ее, что ли? – вмешивается обеспокоенный товарищ Жука. – Уж если ей не верить, так кому верить!

– Он верит мне. И брату моему поверит. Вот увидит его и сразу поверит, – ласково говорит Динка и, положив руку на плечо Жука, заглядывает ему в глаза: – Брось все это, ладно? Раз навсегда брось! И не грози мне! Не люблю я этого!

– Мало ли, что не любишь… – ворчит Жук, но в голосе его уже не слышно зла, и губы растягиваются в смущенную улыбку. – Вроде Иоськи она. Подлизывается, – говорит он, подмигивая товарищу. – Тот тоже, как закричишь на него, так сейчас либо руку на плечо кладет, либо за шею обнимает.

– А ты что тогда? – с интересом спрашивает Динка.

– Ну, что я? Плюну да и замолчу. Ясное дело, человек не бревно. Хорошее обхожденье каждый любит, – важно говорит Жук, и Динке делается беспричинно весело.

– Как хорошо, что вы пришли! – радуется она. – Пойдем сейчас к нам! Будем молоко пить! У меня там сестра… – Динка вдруг хватается за живот и начинает неистово хохотать. – Моя… сестра… ангел! – хохоча, еле выговаривает она.

– Гляди-ка… – изумленно раскрывает глаза Жук и вдруг, заразившись Динкиным смехом, валится на траву. – Ой, убила! Еще и сестра у ней… И все… ангелы! А сама… ведьма!..

– Хи-хи-хи! – подпрыгивая и хлопая себя по бокам, заливается Ухо. – Ну и Горчица! Настоящая Горчица! Вот это поднесла!..

Но Динка уже не смеется. В нескольких шагах от нее стоит Леня.

– Здравствуйте, – говорит он, подходя и протягивая руку Жуку, потом Уху.

Мальчишки, огорошенные его неожиданным появлением, не спешат.

– Это мои лесные друзья! – быстро говорит Динка.

– Ну если твои – значит, и мои! – весело кивает Леня, пожимая руку Жука.

Ухо вытирает ладонь об штаны и с робостью протягивает ее дощечкой.

– Вот это и есть мой брат, – улыбаясь, говорит Динка, не глядя на Леню.

– Ну, пошли в хату! Пошли, пошли! – обнимая новых знакомых за плечи, торопит Леня и, обернувшись к Динке, добавляет: – Я привез письмо от мамы.

На террасе гостей встречает Мышка. Динка еще издали видит, что глаза сестры обведены красными кружками, и, забыв обо всем, бросается к ней с вопросом:

– Что с папой?

Мышка молча подает ей письмо и удивленно смотрит на незнакомых мальчишек, которых ведет Леня. На обоих чистые рубашки с открытыми отложными воротниками, залоснившиеся от долгой носки, и подчищенные брюки, волосы тщательно приглажены.

«Не деревенские и не городские. Откуда Леня взял их?» – удивляется Мышка, глядя на независимую, вихляющуюся походку мальчишек. Особенно ее смущает один из них, с черной, как вороново крыло, головой и с такими же черными, недобрыми глазами. Оливково-смуглые щеки его напоминают Мышке цыган. Товарищ его тоже, по-видимому, не русский: лицо скуластое, глаза зеленые, раскосые, рот большой и легко растягивается в улыбку.

– Вот, знакомься, Мышка! Это наши гости! Ты о них ничего не знаешь, но это неважно! Они нас тоже не знают, но зато хорошо знают Динку!

«Динкины приятели, так я и думала», – ахает про себя Мышка, но на лице ее ласковая, радушная улыбка.

– Ну и хорошо! – говорит она, хлопоча около стола. – А у нас сегодня пир горой! Залезайте за стол, будем пить чай!

Мальчишки, смущенно отказываясь и подтягивая штаны, залезают за стол.

– Значит, папа все-таки болен. И мама пишет, что его перевели в тюремную больницу… – держа в руке прочитанное письмо, озабоченно говорит Динка и, глядя на всех, спрашивает: – Разве есть в тюрьме больница?

– Есть такая… – глухим баском откликается Жук. – Только там не лечат, а калечат.

– А ваш отец в тюрьме? – быстро спрашивает Ухо и, смутившись, косит глазом на Леню.

Мышка делает досадливое движение бровями. Ни к чему затеяла этот разговор Динка при чужих людях. И вообще, так хотелось поговорить наедине о болезни отца, о матери, которая обещает скоро приехать. Но Мышка не успевает даже опомниться, как Леня вдруг говорит:

– Да, наш отец в тюрьме. Он политический. Вы знаете, что это значит: политический? – спрашивает он притихших мальчишек.

– А чего же нам не знать? – с усмешкой отвечает Цыган. – У нас свой такой был…

– Был да сплыл, – подпирая грязной рукой щеку, добавляет раскосый. – Помер…

– Помер? – невольно включается в разговор Мышка. Цыган щурит глаза, и недобрые огоньки их проступают еще ярче сквозь сомкнутые черные ресницы.

– Не сам помер, замучили его… – резко говорит он, болтая в стакане ложкой. – Он в «Косом капонире» сидел. Знаете, может, тюрьма такая? Там все больше военные да политические сидят… – словно нехотя говорит Цыган.

– А кто ж он такой? – почти одновременно спрашивают Леня и Мышка.

– Вам-то он кто? – уточняет вопрос сильно заинтересовавшаяся Динка.

– А кто он нам? Не родня, конечно… Человек, и все! – пожимает плечами Цыган.

Ему, видимо, не очень хочется говорить об этом, но более говорливый и живой Ухо сразу пускается в объяснения:

– Хороший человек, стоящий… А вообще он студент. Цыган его для Иоськи нанимал, чтобы, значит, учил он Иоську. Ну, так и познакомились. И теперь у его матери живем. Он помер, а мы живем, вроде за него. Мать-то одна осталась, – вскидывая одной рукой, бойко рассказывает Ухо.

– Ну хватит, разговорился… – останавливает его Цыган.

– Нет, подожди. А как фамилия его? – взволнованно спрашивает Леня.

Мышка вопросительно смотрит на сестру, но Динка недоумевающе пожимает плечами.

«Я ничего не знаю…» – молча отвечает она на вопросительный взгляд Мышки.

– Как его фамилия? – повторяет Леня, глядя на обоих товарищей.

Но Цыган толкает под столом Ухо носком ботинка и хмурится. Раскосые глаза мальчишки шмыгают в сторону, торчащие уши озаряются изнутри розовым светом, и за одним из них ярко выступает багровый рубец.

– Фамилие… я забыл, – смущенно почесывая пальцем короткий веснушчатый нос, говорит Ухо.

Цыган поднимает голову и обводит внимательным взглядом встревоженные лица. Неожиданная, почти ласковая усмешка трогает его губы.

– Фамилия тут ни при чем, а история это длинная… Но когда хочете, мы расскажем.

– Конечно, Жук, расскажи! – просит Динка и вдруг, бросив мельком взгляд на серьезное, сосредоточенное лицо Лени, вспоминает свою обиду.

«Подумаешь, сидит как ни в чем не бывало. А про то забыл…» – с гневом думает она. Но Леня поднимает глаза и встречается с ней взглядом. Интерес к рассказу мальчишек мгновенно сменяется в этом взгляде на какое-то новое для Динки грустное и виноватое выражение. Динка, вспыхнув, отворачивается, сердце ее бьется неровными толчками, и в голосе звучат натянутые, фальшивые нотки:

– Ну, что же ты, Жук? Расскажи…

– Да он же рассказывает! Не мешай, Динка! – нетерпеливо останавливает ее Мышка.

– Ну вот, значит, наняли мы того студента, пускай он хоть Конрад будет… А Иоську мы одного никуда не пускали, вот как и сейчас. Ну, значит, стали ходить на уроки все вместе. С этого у нас и дружба пошла… – медленно говорит Цыган.

– Нет, самая дружба с обыска началась, – живо перебивает его Ухо. – Вот как сидим мы один раз за столом, Конрад с Иоськой задачки решает, а нам книжки дал. И вдруг как забегит в комнату бабка Ирина, его мать, значит…

– Да нет… Мы уж раньше, в окно увидели: стоят жандармы с дворником. Конрад сразу стемнел с лица, огляделся вокруг да и хвать из-под кровати чемоданчик. «Хлопцы, – говорит, – это ко мне с обыском». А тут уж стучат в дверь, и мать его вбегает. «Сыночек, – говорит, – сыночек…» А он стоит с этим чемоданчиком, ни туда ни сюда. Ну, я зыркнул в окно, а они на втором этаже жили. Гляжу, водосточная труба почти что донизу. Я – толк Ухо в бок. А он у нас ловкий, как кошка.

– Я сразу глянул в окно, а Цыган мне глазами: «Лезь, Ухо!» Ну, я поплевал на руки и полез! А потом Цыган мне и чемоданчик бросил. И сам за мной вылез и ну бежать! Ох и бегли мы! А чемодан-то хоть маленький, но тяжелый, с книгами разными. Ну, все ж не споймали нас легавые! – весело посмеиваясь, сказал Ухо.

– А Конрада вашего арестовали все-таки? – спросил Леня.

– Нет… В тот раз не взяли его. Дома был… И чемоданчик свой он у нас оставил. «Пускай, – говорит, – до времени побудет». Его на заводе арестовали. У него там дружки между рабочими были, ну, они, конечно, все за революцию толковали, а один возьми да выдай… – сказал Ухо.

– Мы его после пришили, шкуру. Ну да что ж, когда поздно уж было, – мрачно добавил Жук. За столом все замолчали.

– Мы Конраду передачу носили… А раз пришли – все… Нету его, помер… – тихо сказал Ухо, и его скуластое лицо сморщилось.

– Не помер, а забили… – снова резко уточнил Жук. – Ну, да за нами не пропадет! Посчитаемся… – угрюмо добавил он со своей неприятной, хищной улыбкой.

«Этот посчитается…» – отводя от него глаза, подумала Мышка и, оглядев пустой стол, всплеснула руками:

– Ой, да что же я! Обещала пир горой, а ничего не поставила. Леня! Вот хлеб, порежь скорей!

Она побежала в комнату и вынесла оттуда завернутый в лопух большой кусок сала.

– Вот же сало! Леня привез! Большущий кусок! Ешьте вволю! Берите, мальчики! – весело говорила Мышка, нарезая розовое, просвечивающее насквозь сало аппетитными кусками. – Корочка мягкая-мягкая! Кто хочет с чесноком?

У Динки потекли слюнки, но она тут же одернула себя:

«Не буду есть сало. Он привез, а я не буду. Пусть знает, что мне теперь ничто не мило…»

Когда все с аппетитом принялись за еду, Мышка удивленно посмотрела на сестру:

– А ты почему не ешь?

– Меня тошнит, – делая брезгливое выражение, сказала Динка.

– Ну вот! Еще бы не тошнило! Хоть бы ты сказал ей, Леня! Ведь она с самого утра отправляется на подножный корм и ест все, что попадется под руку. И щавель, и какую-то кашку, и заячий лук… Ну сколько ты этого луку сегодня съела?

– Ничего я не ела… Я даже забыла, что он существует, – огрызнулась Динка и мысленно обругала сестру: «Дура несчастная. Леня может подумать, что у меня никакого самолюбия нету… и никакой обиды. Пошла, наелась заячьего лука, запила водичкой, и все прекрасно. Но как бы не так…»

Динка бросила мельком взгляд на исчезающие куски сала.

«Съедят, все съедят… Хоть бы припрятать себе кусочек. Я с самого утра ничего не ела, не шутка все-таки… И вообще сало – это жалкая месть… Я лучше что-нибудь другое придумаю…»

Динка небрежным движением и с равнодушным лицом потянула к себе самый большой кусок сала. Но он оказался не до конца отрезанным, и за ним потянулся весь кус… Леня поспешно схватил нож и, отрезая Динкин ломтик, взглянул на нее посветлевшими глазами. Сердце у Динки упало, щеки обдало жаром, как будто к ним поднесли горящие головешки.

«Ну, – подумала Динка, глотая неразжеванное сало без всякого вкуса, – я же тебе отомщу. За все отомщу! Я бы и сейчас могла встать, подойти к перилам и посмотреть на дорогу… А потом вздохнуть и сказать: „Что это так долго не едет Хохолок?“ Нет, не буду… Он сразу поймет, что я назло», – прислушиваясь к разговору за столом, мучительно соображала Динка.

– У каждого человека свое прозвище… – спокойно говорил Жук. – Вон она, – он кивнул на Динку, – Жуком меня зовет… А Ухо зовет ее Горчицей, потому как она ему на базаре предложила один раз: «Пойдем, – говорит, – я тебе намажу хлеб горчицей…»

– Стой, стой! Я сам расскажу! – хлопая Цыгана по плечу, заторопился вдруг Ухо. – Никто небось с их не знает, с чего это дело пошло… – сияя расплывшимся в улыбке лицом и дергая себя за ухо, за которым белел продолговатый шрам, растроганно сказал он. – Никто не знает.

– Я знаю… – сказал вдруг Леня и посмотрел на Динку.

Но она даже не улыбнулась и только значительно сказала:

– А Жук зовет меня ведьмой…

– Еще бы не ведьма! – расхохотался Жук. – Как она тогда в лесу вызверилась на меня! Чистая ведьма! Несмотря, что кровь у ей текет…

– Кровь? – с ужасом переспросила Мышка.

Брови Лени дрогнули, в глазах мелькнула какая-то догадка.

– Кровь, кровь… Испугались! Ну я же говорила вам, что упала с дерева и разбила голову, – всполошилась Динка. Жук бросил быстрый взгляд на Ухо.

– И ты еще путешествовала куда-то в лес с разбитой головой? – недоверчиво спросила Мышка.

– Ну, говори… – чуть-чуть поднимаясь, сказал Жук.

Глаза Уха, как затравленные зайцы, метнулись в разные стороны, он вынул изо рта недоеденный хлеб и придвинулся ближе к Цыгану.

– Голова, голова!.. – в испуге закричала Динка. – Надоело мне двадцать тысяч раз говорить про одну и ту же голову!

– Ох, не кричи так! Тебя же в экономии Песковского слышно! – прикрывая пальцами уши, засмеялась Мышка.

Грозу пронесло. Но гости уже вспомнили про Иоську и начали прощаться.

– Приходите еще! – ласково приглашала их Мышка.

– Придем как-нибудь… Часто-то нам нельзя. А вот вы приходите! – пригласил Леню и Динку Жук. – Вы не думайте, у нас и квартира есть, и лампу мы зажигаем!

– Да где ж это все? – недоумевала Динка.

– А вот придешь – увидишь. Мы в этот раз не потаимся. От своих таиться нечего! – прощаясь, сказал Жук.

Когда гости ушли, Мышка задумчиво сказала:

– Жалко мальчишек… И плохие они, и хорошие – всё вместе!

– Плохое с них нужно соскребать лопатой, а хорошее само заблестит, – сказал Леня.

– Все равно, какие б они ни были, это родственные мне души, – заявила Динка.