Поиск

Динка Часть 2 Глава 83 Насовсем… — Валентина Осеева

– Прощай, утес! – говорит Динка, обнимая холодный, пожелтевший от времени камень. – Может быть, мы с Ленькой уедем и я никогда уже не вернусь сюда…

Тягостно, тревожно на душе у девочки. Будет ли искать ее на городской квартире Ленька? Захочет ли он жить в их семье, после того как поступил на пароход и теперь уже, наверное, носит синий матросский воротник…

– Будешь жить у моей мамы, Лень? – робко спрашивает она вслух и, вытирая кулаком слезы, добавляет: – А то ведь меня увезут, и мы потеряемся…

Молчит утес, только черные ветки засохшего дерева тихо шевелятся от ветра. Динка садится у входа в пещеру, печально смотрит на сложенные горкой миски, на черный, прокопченный котелок… Одеяло Ленька отнес ей в день своего отъезда… В углу лежат два выпуска «Пещеры Лихтвейса»… Динке попадается под руку большой толстый карандаш, один конец его синий, другой – красный. Этим карандашом Динка помечала свои лазейки в заборе, а потом подарила его Леньке.

Девочка берет карандаш и со всех сторон обходит белый камень. Выбрав чистое и гладкое место, она, крепко зажав в кулаке толстый карандаш, старательно выводит на камне большие печатные буквы…

Крупные частые слезы застилают ей глаза, карандаш больно давит на ладонь, но печатные буквы понемногу складываются в слова. Красные, пылающие как огонь горячие слова жалобы, просьбы и приказа, прощальные слова, облитые горькими слезами и продиктованные отчаянием. Динка бросает карандаш, медленно переходит по доске на обрыв… Еще раз оглядывается на утес… И, понурив голову, идет домой…

Там уже все готово к отъезду. Никич заколачивает досками ставни. Марина укладывает в дорожную корзинку какие-то покупки. Она в черном шелковом любимом папином платье. Алина и Мышка одеты в новые гимназические формы с белыми передниками. Третья форма осталась недошитой. Для Динки на перилах висит шерстяное платье с матросским воротником…

Но никто не ищет и не зовет Динку.

В уголке террасы стоит плачущая Анюта. Около нее целая гора книг, тетрадей, игрушек… Мышка приносит еще и еще, но Анюта не смотрит на подарки. Она смотрит на расстроенное лицо своей учительницы, молча кивает головой на слова утешения.

– Анюта! Я буду часто писать тебе, ты приедешь к нам летом, – крепко обнимая ее, говорит Алина.

Мышка тоже изо всех сил пытается утешить девочку:

– Анюточка… Наша мама попросит твою маму отпустить тебя летом…

Марина бросает укладку и подходит к девочкам.

– Анюта! Мы расстаемся только на зиму, а летом ты приедешь к нам, – говорит она, привлекая к себе девочку.

Но Анюта, рыдая, прячет свое лицо у нее на груди.

– Не будет этого… ничего уже не будет… Куда я поеду?.. – говорит она сквозь слезы.

Девочки вопросительно смотрят на мать. В глазах их горячая просьба.

Марина поднимает голову Анюты, вытирает платком ее глаза:

– Я обещаю тебе… Я даю тебе слово, что ты приедешь! А теперь перестань плакать… Хорошо?

Анюта верит и, улыбаясь сквозь слезы, судорожно обнимает Марину.

– Мама, а где Динка? – вдруг вспоминает Алина. – Ведь она еще не одевалась! Мы опоздаем!.. Дина! Дина!

– Да вот она! – смеется Мышка. – Давно уже тут!

– Я тут, – говорит Динка, сползая с перил.

– Так одевайся! Мы же скоро поедем! Пойди вымой руки!

Динка моет руки, покорно переодевается и задумчиво стоит перед старшей сестрой. Алина пробует примочить водой ее буйные кудри, но Динка равнодушно говорит, что «тогда они будут еще хуже».

Марина подзывает к себе Анюту и дает ей письмо.

– Я посижу тут на крылечке… Не бойтесь, я передам, если Леня придет… – обещает Анюта. Никич вносит на террасу доски.

– Все взяли из комнат? – спрашивает он. – А то я сейчас забивать буду!

– Подождите, я еще раз посмотрю… – говорит Марина, заглядывая во все комнаты.

– Подождите! – кричит вдруг Динка. – Где мой ящик с игрушками?

– Ящик на террасе, но там ничего нет хорошего. Открытки Мышка спрятала, а остальное можно выбросить, – говорит Алина.

– Как – выбросить? Там у меня самое главное… – Динка бросается к своему ящику, долго роется в нем и, прижимая к груди железный гребень, прячет в карман стеклянный шарик.

– Мама, смотри, что она берет! Какой-то чужой гребень! – в ужасе всплескивает руками Алина.

– Фу, Динка! Откуда у тебя эта гадость? – морщится мать.

– Это не гадость, это лошадиный гребень! – гордо заявляет Динка. – Мне подарил его Ленька!

Мышка весело фыркает, и Марина, махнув рукой, тихо говорит:

– Пусть завернет его хоть в бумагу…

Время идет… Вот уже все вещи вынесены на террасу, Никич забивает двери… Глухой стук молотка больно отдается в сердце Динки… Алина волнуется и поминутно спрашивает, сколько времени.

Но вот сборы окончены…

– Одевайтесь! – говорит мать.

– Одевайтесь! Одевайтесь! – торопит сестер Алина и торжественно снимает с перил три одинаковых темно-синих плаща с шелковыми клетчатыми капюшонами и такими же шелковыми клетчатыми шапочками. Это весенний подарок отца. Он прислал эти плащи всем трем дочкам из Финляндии… Эти дорогие вещи Катя давала детям только в особо торжественных случаях.

– Одевайтесь! Вот Мышкин! Это мой! А это Динкин! – суетилась Алина.

В последний раз открылась и закрылась калитка… Дача опустела; она стояла грустная, с заколоченными окнами и наглухо забитыми дверьми… Желтые листья, тихо кружась, падали на осиротевшее крыльцо, на плечи рыдающей Анюты, на сложенные горкой, оставленные ей в утешение подарки…

– Дети, возьмитесь за руки! – взволнованно распоряжалась Алина. Ей хотелось, чтобы все видели, какие у нее приличные и нарядные сестры. Сама она, чтобы казаться старше, держалась рядом с матерью.

Марина шла быстрой, легкой походкой. Утомленная сборами и бессонной ночью, измученная Динкиными слезами и огорченная отсутствием Лени, она сразу осунулась и побледнела, но ярко-голубые глаза ее сияли… Строгое черное платье с высоким воротником, такое неподходящее для дальней дороги, напоминало ей далекие счастливые дни. Только для одного человека берегла это платье Марина. И Никич, часто взглядывая на нее, тихо, по-стариковски радовался…

Они подошли к пристани. Парохода еще не было. Динка молча вырвала свою руку из Мышкиной руки и отошла в сторону.

Глаза ее безнадежно искали на Волге знакомый пароход… и, не находя его, закипали тяжелыми слезами… А вокруг собирались мальчишки и с любопытством смотрели на отъезжающих.

Минька и Трошка осторожно приблизились к нарядному плащу Динки и, словно не веря своим глазам, тихо окликнули:

– Динка, слышь? Ты, что ли?

Динка обернулась и молча кивнула головой.

– Вы что ж? Уезжаете? Насовсем? – с любопытством спросил Минька.

Трошка, напряженно вытянув шею, ждал ответа.

– Насовсем, – сказала Динка.

– А что ж Ленька? Ведь пароход-то его нынче здесь будет… – удивленно глядя на нее, пробормотал Минька.

Трошка, молча переминаясь с ноги на ногу, смотрел на Динку.

– Насовсем уезжаешь? – тихо переспросил он, и круглое лицо его покрылось испариной, а глаза испуганно замигали.

– Насовсем… – убитым голосом повторила Динка и, порывшись в кармане своего плаща, вынула две красивые запасные пуговицы: – Вот, Трошка, на память. – Она протянула одну Трошке, другую – Миньке.

Мальчики взяли. Минька поиграл пуговицей на ладони и спрятал ее в карман. Трошка зажал в кулак и в третий раз безнадежно спросил:

– Насовсем, значит?

Динка не ответила. К пристани подходил дачный пароход, и слышался громкий голос Алины:

– Дина? Где Дина?

– Прощайте! – сказала Динка и пошла к пристани. Трошка бросился за ней, но Никич крепко взял Динку за руку и повел к матери.

– Вот она. С арбузниками прощалась, – улыбаясь, сказал он. Через несколько минут пароход отошел. Динка стояла на палубе и смотрела на берег… Глаза ее застилал туман.

А два часа спустя там, где вода сливается с небом, в той дальней дали, куда так часто и так безнадежно смотрела Динка, показался белый дымок… Пароход «Надежда» шел к пристани…