Поиск

Приключения Гекльберри Финна Глава XXXVIII. «Здесь лопнуло сердце невольника»

Да, а вот перья изготовлять и пилу тоже – это оказалось той еще работенкой, – впрочем, Джим сказал, что труднее всего ему будет на стенке писать. Узник же должен надпись на стенке оставить. Но Том ему твердо заявил: надо и все тут; не было еще в истории случая, чтобы государственный преступник не оставил на стенке горестной надписи и щита своего, герба то есть, не изобразил.

– Возьмите хоть леди Джейн Грей, – говорит, – или Гилфорда Дадли, или старика Нортумберленда! Оно, конечно, Гек, работа это тяжелая, ну да что ж тут поделаешь? От нее не отвертишься. Джим просто обязан и надпись оставить, и щит начертать. Все так делают.

Джим и говорит:

– Так ведь, марса Том, нет же у меня никакого щита. Мне кроме рубашки вот этой поношенной прикрыться совсем нечем, а на ней я должен дневник вести.

– Ты не понял, Джим, я совсем о другом щите говорю.

– Ну, – возражаю я, – Джим, вообще-то, прав, нет у него ни того щита, ни этого.

– А то я без тебя этого не знаю, – отвечает Том. – Но не волнуйся, когда мы отсюда уйдем, щит, который герб, у него уже будет, потому что все следует делать по правилам , чтобы в историю он у нас с тобой вошел, как безупречный образец для подражания.

И пока мы с Джимом точили перья об куски кирпича, – Джим с обрубком подсвечника мучился, а я с оловянной ложкой, – Том придумывал этот самый герб. И наконец, сказал, что напридумывал их много и все хорошие, но сам он остановился бы на одном. И говорит:

– Значит так, на щитке герба будет у нас золотой пояс с багровым крестом на перевязи, а под ним справа внизу собака лежащая отдыхающая и под лапой ее цепь зубчатая – это рабство, а в верхней части – шеврон зеленый и тоже зубчатый и на лазурном поле три линии с полусферическими дольками на концах, а посередке полоса зазубренная с остриями вздыбленными; навершие – негр бегущий, чернедью , с узелком на плече, привязанным к перевязи вправо, и парой красных столбцов, это, значит, его освободители, то есть мы с тобой; ну а внизу девиз: «Maggiore fretta, minore otto » – я его в книжке одной вычитал, означает «Поспешай без торопливости».

– Девиз хороший, – говорю я. – А вот остальное-то все чего значит?

– Знаешь, – отвечает он, – об этом нам толковать некогда. Нам надо дело делать, да поскорее сматываться отсюда.

– Ладно, не все, так хоть что-то, – говорю. – Перевязь, например, это что такое?

– Перевязь, она перевязь и есть – тебе-то зачем это знать? Дойдет до нее черед, я покажу Джиму, как ее изобразить.

– Черт, Том, – говорю я, – тебе что, объяснить трудно? А полоса зазубренная – это что?

– А этого я и сам не знаю. Но только без нее – никак. Она у всех дворян имеется.

Вот и всегда он так. Не захочет чего-нибудь объяснять, так нипочем не станет. Хоть неделю к нему приставай, ничего не добьешься.

Ладно, насчет герба дело было решено, и Том принялся за последнюю часть работы – за сочинение скорбной надписи на стене, сказал, раз все их вырезали, значит и Джиму придется. Придумал он их не одну, записал все на бумажке и нам прочитал:

1. Здесь лопнуло сердце невольника.

2. Здесь скончал свои скорбные дни несчастный узник, забытый миром и знакомыми.

3. Здесь разбилось сиротливое сердце и усталый дух познал покой после тридцати семи лет одиночного заключения.

4. Здесь, бездомный и всеми покинутый, исчах после тридцати семи лет горестного заточения благородный незнакомец, побочный сын Людовика XIV .

Голос Тома, читавшего это, дрожал, он даже чуть не расплакался. А закончив, никак не мог решить, какую из этих надписей Джиму следует нацарапать на стене, до того все они были хорошие, но, в конце концов, надумал: пусть все нацарапает. Джим сказал, что у него целый год уйдет на то, чтобы вырезать столько всего гвоздем на бревнах, тем более, что он и писать не умеет, однако Том пообещал наметить ему буквы вчерне, так что Джиму останется их только прорезать. А спустя недолгое время говорит:

– Вообще-то, если рассудить здраво, бревна нам не годятся, – в подземных темницах бревенчатых стен не бывает, поэтому придется надписи в камне вырезать. Нужно раздобыть где-то камень.

Джим сказал, что камень еще и похуже будет, что он хоть сто лет будет эти надписи в камне вырезать, а до конца их все равно не доберется. Но Том ответил, что выдаст ему меня в помощники. Потом ему захотелось посмотреть, что у меня и Джима с перьями получается. А дело это было прескучнейшим, тяжелым, нудным, да к тому же у меня еще и ладони зажить не успели, поэтому особо далеко мы в нем не продвинулись, и Том говорит:

– Я знаю, как из этого положения выйти. Нам нужно вырезать герб и надписи, ну, так мы можем одним камнем двух птиц убить. Около лесопилки валяется здоровенный жернов – мы и перья об него заточим, и то, что нам требуется на нем вырежем.

Мысль показалась мне неплохой, плохо было другое – величина жернова, однако мы решили, что как-нибудь с ним да справимся. Времени до полуночи оставалось еще немало, и мы направились к лесопилке, оставив Джима трудиться в одиночестве. Подняли мы жернов, покатили его к дому и скоро поняли, что занятие себе нашли непосильное. Время от времени жернов, несмотря на все наши старания, заваливался и каждый раз норовил кого-нибудь из нас придавить. Том сказал, что рано или поздно ему это наверняка удастся. Прокатили мы его полдороги, умаялись намертво и только что не утонули в поту. Видим – не одолеть нам весь путь и пошли Джима на помощь звать. Приподняли кровать, сняли с ножки цепь, обмотали ее вокруг шеи Джима, он пролез через подкоп, и мы вернулись к жернову и покатили его, точно он невесомый был, – вернее сказать, катили-то я и Джим, а Том руководил нашими действиями. Что он умел, так это руководить, тут ему равных не было. Он всегда знал, что как делать полагается.

Лаз мы прорыли не маленький, однако жернов в него не прошел, – ну, Джим взялся за кирку и мигом расширил нашу дыру до нужных размеров. Том разметил жернов гвоздем, и велел Джиму приниматься за дело – гвоздь у него будет вместо резца, а железный болт, который мы в пристройке среди сора нашли, вместо молотка, а работать он может, пока свеча его не догорит, и после прятать жернов под соломенный тюфяк и ложиться на него спать. Мы помогли ему вернуть цепь на ножку кровати и собрались сами спать идти. Однако Тому еще одна мысль в голову пришла, и он говорит:

– Слушай, Джим, а пауки у тебя здесь водятся?

– Нет, сэр, слава Богу, не водятся, марса Том.

– Ладно, мы тебе их раздобудем.

– Да Бог с вами, голубчик, не нужны мне пауки. Я их боюсь. По мне, они еще хуже, чем гремучие змеи.

Тут Том поразмыслил минуту-другую и говорит:

– А что, хорошая мысль. Сдается мне, это можно будет устроить. И даже нужно будет. Весьма разумно, весьма. Да, мысль превосходная. И где же ты ее держать собираешься?

– Кого держать, марса Том?

– Змею гремучую, кого же еще?

– Господь милосердный, животворящий, марса Том! Да если сюда гремучая змея приползет, так я вот эту вот стенку головой прошибу и наружу вылечу, ей-ей.

– Да ладно, Джим, ты к ней очень быстро привыкнешь и бояться перестанешь. Может даже, приручишь ее.

– Приручу ?!

– Ну да, чего проще? Любое животное испытывает благодарность за доброту и заботу, ему и в голову не приходит вредить человеку, который за ним ухаживает. Это ты в первой попавшейся книге можешь прочесть. Попробуй – я больше ни о чем не прошу, потрать на это дня два-три. И скоро змея полюбит тебя и просто жить без тебя не сможет – будет и спать с тобой, и позволит носить ее на шее, и головку ее себе в рот засовывать.

– Ой, не говорите так, марса Том, пожалуйста , не надо! Сил моих нет это слышать! Головку она мне позволит в рот засовывать – вот уж удружит! Долго ей дожидаться придется, пока я попрошу ее о такой услуге! Да и спать я с ней тоже не хочу.

– Глупости ты говоришь, Джим. Заключенный обязан держать у себя какую-нибудь бессловесную тварь, а гремучих змей никто еще держать не пробовал, ты будешь первым, и лучшего способа прославиться тебе до скончания дней не отыскать.

– Да не хочу я такой славы, марса Том. Цапнет меня ваша змея в подбородок – на том моя слава и кончится. Нет, сэр, со змеями водиться я не согласен.

– Черт побери, Джим, да ты хоть попробуй ! Я только об этом и прошу – а не понравится она тебе, так можешь ее выбросить.

– А если она меня укусит, пока я пробовать буду? Мне ж тогда крышка придет. Я, марса Том, ради вас на любое дело готов, лишь бы оно разумное было, но если вы с Геком притащите сюда гремучую змею, чтобы я ее приручал, я в сей же миг деру дам, ей-богу.

– Ну хорошо, хорошо, раз ты так уперся, обойдемся и без змеи. Давай мы тебе ужей наловим – привяжешь им к хвостам пуговицы и притворишься, что это гремучие змеи, – думаю, нам и такие сойдут.

– Ужи, марса Том, это еще куда ни шло, хотя я вам так скажу – мне и без них хорошо. Господи, я и не думал, что сидеть в тюрьме – такое хлопотное дело.

– Конечно, хлопотное, если его по правилам делать. Ты мне вот что скажи: крысы у тебя тут имеются?

– Нет, сэр, ни одной не видал.

– Ну ничего, крыс мы тебе тоже наловим.

– Ох, марса Том, не хочу я крыс. Самые же поганые твари на свете, от них человеку ни минуты покоя не бывает, – они и бегают по нему все время, и за пятки его кусают, когда он заснуть пытается. Нет, сэр, принесите мне ужей, раз уж без этого никуда, а крыс не надо, как-нибудь и без них проживу.

– Ну нет, Джим, крысы у тебя быть должны – их все держат. Не упрямься. Где это видано – заключенный без крыс? Так не бывает. Узники их и муштруют, и ухаживают за ними, и фокусам всяким учат, и становятся они компанейскими, что твои мухи. Только их нужно музыкой развлекать. У тебя есть на чем играть?

– Да нет, разве вот гребешок с клочком бумаги, ну и еще губная гармошка, но крысам, небось, такая музыка не по вкусу придется.

– Еще как по вкусу. Им вообще все едино, какую музыку слушать. Губная гармошка – это для крысы самый походящий инструмент. Животные же все музыку любят, а тюремные по ней и вовсе с ума сходят. Особенно по жалобной, а из губной гармошки другой и не выжмешь. Они как услышат такую, им сразу интересно становится – лезут отовсюду, посмотреть, что с тобой стряслось. Да, с этим у нас все хорошо, музыкальными инструментами ты обеспечен. Значит, тебе нужно будет просто садиться на кровать перед тем, как спать лечь, ну и рано поутру тоже, и играть на губной гармошке; ты им «Разорвалась былая связь» играй, на нее крысы быстрее всего сбегаются – две минуты поиграешь, и они – крысы, змеи, пауки – забеспокоятся о тебе и полезут из всех щелей. И начнут ползать по тебе, и скакать, в общем, веселиться от души.

– Ну да, им-то весело будет, не сомневаюсь, а Джиму каково? Вот чтоб мне пропасть, марса Том, если я хоть какой-нибудь смысл в этом вижу. Но, раз нельзя без этого, сделаю. Да оно и лучше, когда животные всем довольны, от этого в доме спокойнее.

Том посидел немного, подумал – не забыл ли чего, а потом и говорит:

– О, хорошо, что вспомнил. Как по-твоему, сможешь ты здесь цветочек вырастить?

– Не знаю, марса Том, может и смогу, правда, темно тут до ужаса. Да и на что он мне, цветочек-то? За ним же ухаживать все время придется.

– Ты все-таки постарайся, Джим. У некоторых узников это получалось.

– Пожалуй, коровяк какой-нибудь или рогоз тут и прижился бы, марса Том, но они ж и половины трудов, какие на них пойдут, не стоят.

– Стоят-стоят. Мы принесем тебе росточек, посадишь его в углу, вон в том, и станешь выращивать. И не называй его «коровяком», в тюрьме положено говорить «пиччиола», это «цветочек» по-итальянски. Да, а поливать ты его будешь слезами.

– Так у меня же здесь колодезной воды полно, марса Том.

– Колодезная тебе ни к чему, слезами поливать будешь. Так принято.

– Но ведь, марса Том, за то время, что я один коровяк на слезах выращу, у меня бы на колодезной воде два вымахали.

– Не пойдет. Ты должен поливать его слезами.

– Он же у меня засохнет, марса Том, как пить дать. Я ведь и не плачу почти.

Это поставило Тома в тупик. Однако он подумал-подумал и сказал Джиму, что если расплакаться ему не удастся, то можно будет прибегнуть к помощи луковицы. Сказал, что пойдет утром к неграм и украдкой опустит луковицу в кофейник Джима. А Джим сказал, что «уж лучше тогда в кофе табаку насыпать». И принялся жаловаться, что больно много на него всего навалили – и коровяк расти, и крысам на губной гармошке играй, и к змеям с пауками подлизывайся, и все это помимо перьев, надписей, дневника и всего прочего, и сказал, что уж слишком много у заключенного хлопот, забот и обязанностей, он, дескать, и не думал никогда, что тюремная жизнь так трудна, но тут терпение Тома лопнуло, и он заявил, что ни один узник в мире не получал еще такие же великие шансы прославиться, какие достались Джиму, и если он этого не ценит, то получается, что все они пропадают зазря. Ну, Джиму стыдно стало, он пообещал, что больше так говорить не будет, и мы с Томом отправились спать.