Поиск

Приключения Гекльберри Финна Глава XXXVII. Джим получает ведьмин пирог

Ну что же, дело сделано. Покинув хибарку, мы пошли на задний двор, к куче мусора – старые башмаки, тряпье, разбитые бутылки, пришедшие в негодность кастрюльки и сковороды и прочая рухлядь – порылись в ней и разжились старым жестяным тазом, и заделали, как могли, его дырки, чтобы можно было испечь в нем пирог, спустились с ним в подвал, доверху наполнили тазик мукой и отправились завтракать, а дорогой подобрали два кровельных гвоздя, – нужнейшая, по словам Тома, вещь для узника, которому требуется выцарапывать на стене камеры и свое имя, и повесть о своих печалях, и опустили один из них в карман висевшего на спинке стула передника тети Салли, а другой засунули за ленту на шляпе дяди Сайласа, которая на бюро лежала (потому что услышали от детей, что их папа и мама собираются навестить этим утром беглого негра), а уже в проходе, где мы обычно завтракали, Том украдкой сунул оловянную ложку в карман сюртука дяди Сайласа, и все мы стали ждать тетю Салли, которая почему-то запаздывала.

Пришла она раскрасневшейся, сердитой и вспыльчивой, еле-еле дождалась конца молитвы и принялась одной рукой кофе разливать, а другой тюкать наперстком по затылкам подворачивавшихся ей детей, говоря:

– Ну все уже перерыла, а второй твоей рубашки так и не нашла, и куда она могла подеваться, ума не приложу!

Сердце мое так и упало, пробив легкие, печенки и прочее, кусок жесткой кукурузной лепешки застрял у меня в горле, я закашлялся, и он вылетел и, пронесшись над столом, угодил в глаз одному из детей, и бедняга взвыл, точно индеец перед боем, и скрючился, как червяк на крючке, а Том побледнел аж до синевы, в общем, с четверть минуты, если не дольше, состояние наше было самое аховое, я бы свое за бесценок продал, да покупателя не нашлось, но потом мы опомнились, – просто нас эти слова врасплох взяли. А дядя Сайлас и говорит:

– Удивительнейшая история, ничего не понимаю. Я очень хорошо помню, что не надевал ее, потом что…

– Потому что на тебе другая надета была. Сам не понимаешь, что говоришь! Я знаю, что ты ее не надевал, да еще и лучше тебя знаю, дырявая твоя голова, – она вчера на бельевой веревке висела, я своими глазами видела. А теперь ее нет, вот и весь сказ, и тебе придется в красной фланелевой ходить, пока я не найду время, чтобы сшить для тебя новую. Третью рубашку за два года! Как будто мне делать больше нечего, как только рубашки тебе шить, – и что ты с ними делаешь, ума не приложу. Мог бы уже научиться беречь их, в твои-то годы.

– Ты права, Салли, права, но ведь я стараюсь, как умею. Однако с этой-то я ни в чем уж не виноват, ты же знаешь, я к рубашкам и не притрагиваюсь никогда, не считая той, что на мне надета, а с себя я, помнится, ни одной еще не терял.

– Нашел, чем хвастаться, тоже мне, заслуга, – ты бы и с себя потерял, кабы смог, нисколько в этом не сомневаюсь. И если бы у нас только рубашка пропала, так ведь нет – еще и ложка, и не только она. Было десять, стало девять. Ну ладно, рубашку мог теленок сжевать, но ложку-то он есть не стал бы. Это уж наверняка.

– А что у нас еще пропало, Салли?

– Шесть свечей – вот что. Их могли, конечно, и крысы утащить, да так оно, думаю, и было, удивительно еще, что они по всему дому не шастают, ты ведь только обещаешь их норки запечатать, да ничего не делаешь, и не будь крысы такими дурами, они бы на голове твоей ночевали, Сайлас, а ты и не заметил бы, и все-таки ложку крысы утащить ну никак не могли, это я точно знаю.

– Да, Салли, это моя вина, признаю, мое упущение, но я их норы еще до завтра заделаю.

– Ой, ну зачем же так спешить, я и до следующего года подождать могу. Матильда Ангелина Араминта Фелпс !

И как даст ей по голове наперстком, и девочка мигом выдернула из сахарницы руку. Тут в проходе появляется негритянка и говорит:

– Миссус, у нас простыня запропала.

– Простыня ? О Господи Боже ты мой!

– Я их норы прямо сегодня заделаю, – говорит, совсем опечалившись, дядя Сайлас.

– Да замолчи ты! По-твоему, крысы, что ли, ее утащили? Куда она подевалась, Лизи?

– Вот как на духу, миссус Салли, не знаю. Вчера на веревке висела, а теперь не висит, нету ее.

– Сдается мне, судный день наступает. Сколько живу на свете, никогда такого не видела. Рубашка, простыня, ложка, шесть све…

– Миссус, – это девочка-мулатка из дома вышла, – у нас куда-то медный подсвечник подевался.

– Убирайся отсюда, наглая тварь, пока я тебя сковородой не пришибла!

Знаете, она уже просто сама не своя была. Я начал прикидывать, как бы мне улизнуть из дому – по лесу погулять, покуда не уляжется буря. Тетя Салли продолжала рвать, метать и руками размахивать, все остальные сидели тихие, присмиревшие, и тут дядя Сайлас вытянул из кармана ложку и вид у него стал – глупее некуда. Тетя Салли замерла с открытым ртом и поднятыми над головой руками, а мне страх как захотелось поскорее оказаться в Иерусалиме или еще где-нибудь. Помолчала она немного и говорит:

– Ну, ничегошеньки другого я и не ожидала. Значит, она все это время у тебя в кармане лежала, да почти наверняка и все остальное тоже там. Как она туда попала?

– Честное слово, Салли, не знаю, – говорит он, вроде как оправдаться пытаясь, – знал бы так непременно сказал. Я перед завтраком семнадцатую главу «Деяний» читал, тогда, наверное, и положил ее в карман, сам не заметив, – вместо Евангелий, пожалуй что так, потому что Евангелий же в кармане нет – вот я сейчас схожу, посмотрю, если Евангелия там, где я их читал, значит, в карман я их не укладывал, и тогда получается, что я их в сторону отложил, а сам взял ложку и…

– О Господи! Да будет мне в этом доме покой или не будет?! Убирайтесь отсюда прочь, вся ваша шайка – и близко ко мне не подходите, пока я в себя не приду!

Я бы услышал ее, если б она себе под нос бормотала, а не кричала во всю мочь, – и исполнил бы этот приказ, даже будь я покойником. Когда мы проходили через гостиную, дядя Сайлас взял свою шляпу и гвоздь полетел на пол, но старик просто поднял его и положил, не сказав ни слова, на каминную полку, и вышел. Том, увидев это и вспомнив, я так понимаю, про ложку, сказал:

– Нет, с ним мы ничего пересылать не будем, он не надежен.

А потом говорит:

– Хотя с ложкой он нам хорошую службу сослужил, сам того не желая, а потому давай и мы ему сослужим, – но только без его ведома – заделаем крысиные норы.

Нор этих в подвале оказалась уйма, мы с ними битый час провозились, но запечатали их на совесть. А после слышим: шаги на лестнице. Мы задули свечи и спрятались. И смотрим: идет старик – в одной руке свеча, под мышкой другой тряпье всякое, а вид у него такой отсутствующий, точно он и не старик никакой, а позапрошлый год. Побродил он по подвалу, точно во сне, одну норку осмотрел, другую – в общем, все обошел. Потом постоял минут пять, свечное сало ему на руку капает, а он и не замечает, потому как задумался крепко. Но, наконец, медленно повернулся и так же сонно побрел к лестнице, говоря:

– Ну хоть убейте меня, не помню, когда я их заделал. Ладно, пойду, скажу ей, что с крысами я не виноват. Хотя нет, не стоит, она все равно не успокоится.

И поднялся, продолжая бормотать что-то, по лестнице. Замечательный был старикан. Да он и сейчас такой.

А Тому все ложка покоя не давала, он сказал, что надо нам как-то завладеть ею, и задумался. И, придумав, объяснил мне, как мы это сделаем, и мы пошли на кухню, подождали около корзиночки с ложками, а, когда услышали шаги тети Салли, Том принялся пересчитывать их, укладывая рядком, а я одну в рукав спрятал. Том и говорит ей:

– Тетя Салли, а ложек-то все-таки девять.

Она отвечает:

– Иди поиграй, не приставай ко мне. Я лучше тебя знаю, сама их пересчитала.

– Да и мы пересчитали, тетенька, целых два раза – девять и все тут.

Видно было, что она еле сдерживается, но ложки считать, тем не менее, начала – да и кто бы не начал?

– Ну это ж надо! Господи прости, опять девять! Чума на них, что ли, напала, на эти ложки? Погодите, я их еще раз сочту.

Я подкинул в общую кучку ту, что в рукаве держал, и тетя Салли снова пересчитала ложки и говорит:

– Чтоб они пропали, проклятые, опять их десять ! – и лицо у нее становится обиженное и озадаченное. А Том говорит:

– Нет, тетенька, быть того не может.

– Ты что, олух, не видел, как я их считала ?

– Видел, и все-таки…

– Ладно, пересчитаю опять .

Я, разумеется, снова одну стянул и получилось их девять, как в первый раз. Ну, ее чуть удар не хватил – аж затрясло всю. Однако она продолжала и продолжала пересчитывать ложки и до того запуталась, что иногда и корзинку за ложку считала и получилось у нее три раза правильно, а три неправильно. Кончилось тем, что схватила она эту корзинку и запустила ею через всю комнату, и корзинка из кошки дух вышибла, а тетя Салли велела нам убираться и оставить ее в покое, и если, говорит, вы мне до обеда хоть раз на глаза попадетесь, я с вас шкуру заживо спущу. В общем, ложкой мы завладели и, пока тетя Салли шумела, прогоняя нас, мы сунули эту ложку в карман ее передника и та вместе с кровельным гвоздем еще до полудня оказалась у Джима. Мы своим достижением очень были довольны – Том сказал, что оно более чем стоило затраченных нами усилий, потому как теперь тетя Салли даже под страхом смерти не сможет два раза подряд получить правильный результат, а и получит, так сама себе не поверит, и сказал, что она, пожалуй, дня три еще ложки пересчитывать будет, пока не отступится и тогда уж убьет до смерти всякого, что сунется к ней с просьбой их посчитать.

Ночью мы вернули простыню на бельевую веревку и стянули другую – из тетиного комода; а после пару дней то возвращали ее, то снова крали, так что тетя Салли вконец запуталась и перестала понимать, сколько у нее простыней, и махнула на них рукой, не желая губить из-за какого-то тряпья свою бессмертную душу, и сказала, что лучше умрет, чем еще раз возьмется их пересчитывать.

Ладно, с рубашкой, простыней, ложкой и свечами все уладилось – большое спасибо теленку, крысам и путанице с пересчетом, – а про подсвечник все как-то быстро забыли.

Но вот с пирогом мы намучались и поначалу мороке этой конца видно не было. Выбрали мы в самой глубине леса место для готовки и, в конце концов, пирог испекся вполне приличный, но не сразу, не в первый же день – три тазика муки мы на него потратили, а сами покрылись ожогами и глаза наши от дыма на лоб повылазили; понимаете, нам ведь нужна была только корка, а она у нас получалась какая-то непрочная и все проседала посередке. Но потом мы, конечно, набрели на правильную мысль: сразу запечь в пирог лестницу. Отправились на вторую ночь к Джиму, разодрали простыню на узкие полоски, свили их, связали, и еще до рассвета получилась у нас превосходная лестница – крепкая, хоть человека на ней вешай. И мы решили притвориться – перед собой, – что потратили на нее девять месяцев.

Утром мы отнесли лестницу в лес и тут выяснилось, что ни в какой пирог она не влезает. Мы ведь ее из целой простыни сделали, так что лестницы нашей хватило бы на сорок пирогов, да еще осталось бы на суп, колбасную начинку и на что угодно. Хоть на целый обед.

Но нам же не обед требовался. Нам требовался всего-навсего пирог, поэтому мы отрезали от лестницы кусочек, а все остальное выбросили. Печь пироги в тазу мы все-таки не решились, боялись, что он прогорит; однако у дяди имелась превосходная медная грелка из тех, которые углями на ночь наполняют, он ею очень дорожил, потому что грелка эта вместе с ее длиннющей деревянной ручкой принадлежала одному его предку, приплывшему сюда из Англии на «Мэйфлауэре» или другом каком корабле с Вильгельмом Завоевателем; старик хранил ее на чердаке среди старых котлов и прочих ценных вещей – ценных не потому, что они обладали какой-нибудь ценностью, что нет, то нет, но потому, что были реликвиями, понимаете? Ну вот, мы тишком уволокли ее в лес и в ней-то наши пироги и пекли – первые у нас не получились, опыта не хватало, зато последний удался на славу. Мы обмазали грелку тестом, изнутри, поставили на угли, положили внутрь лестницу и ее тоже тестом обмазали, накрыли крышкой, а сверху еще горячих углей навалили и отошли футов на пять – на всю длину ручки, – постояли в прохладе и покое, и через пятнадцать минут испекся у нас пирог, на который приятно было смотреть. Другое дело, что тому, кто его съесть захотел бы, неплохо было запастись парой бочек с зубочистками, потому как, жевал бы он нашу веревочную лестницу, пока его судороги не скрутили бы, уж я-то знаю о чем говорю, да и животом он потом маялся бы очень долго, не скоро бы его снова за стол потянуло.

Когда мы укладывали ведьмин пирог в кастрюльку Джима, Нат в нашу сторону не смотрел, так что мы под пирог еще и три жестяных тарелки пристроили; теперь у Джима имелось все, что нужно, и он, едва Нат ушел из хибарки, разломал пирог, засунул лестницу под свой соломенный тюфяк, нацарапал на тарелке пару загогулин и выбросил ее в окно.