Поиск

Приключения Гекльберри Финна Глава XXXVI. Что мы предпринимали для освобождения Джима

В ту ночь, едва уверившись, что все заснули, мы спустились, закрылись в пристройке, достали из мешка гнилушки и принялись за работу. Расчистили у середки нижнего бревна участок земли фута в четыре-пять длиной. Том сказал, что он находится прямо за кроватью Джима и, когда мы подкопаемся под бревно и вылезем с другой его стороны, никто и не узнает о существовании этого лаза, потому что покрывало на кровати Джима свисает до самой земли и, только приподняв его и заглянув под кровать, можно будет увидеть подкоп. Ну, начали мы рыть землю столовыми ножами и рыли почти до полуночи – устали, как собаки, на ладонях у нас волдыри вылезли, а результата почти и не видать. Наконец, я говорю:

– Тут работы не на тридцать семь лет, Том Сойер, – на все тридцать восемь хватит.

Он не ответил. Однако вздохнул, рыть перестал и через некоторое время я понял, что он задумался. И наконец, говорит:

– Пустая это затея, Гек, ничего она нам не даст. Еще если б мы сами узниками были, тогда бы ладно, потому что лет в нашем распоряжении имелось бы сколько угодно, а спешки никакой, – мы и копали бы каждый день всего по несколько минут, пока караул меняется, и волдырей не натерли бы, и трудились бы так год за годом, и сделали все по правилам, как положено. Но нам-то долго возиться нельзя, нам спешить нужно, у нас лишнего времени нет. Еще одна такая ночь и мы ладони напрочь сотрем, и будут они неделю заживать, а мы даже ножей в руки взять не сможем.

– Ладно, а как же нам тогда быть, Том?

– Сейчас скажу. Оно, конечно, неправильно, и безнравственно, и мне не хочется, чтобы об этом кто-то узнал, но выход у нас только один: придется копать мотыгами и притвориться, что они – ножи.

– Вот это другой разговор! – отвечаю я. – Голова, у тебя, Том Сойер, все лучше и лучше варить начинает, – говорю. – Мотыга – это вещь, нравственная она там или безнравственная; лично меня ее нравственность ни вот столечко не интересует. Если я собираюсь украсть негра, или арбуз, или учебник воскресной школы, так мне все равно, каким способом это делать – главное сделать. Мне только одно и требуется – мой негр, или мой арбуз, или мой учебник воскресной школы; и если мотыга подходит для этого дела лучше всего, так я и буду откапывать негра, или арбуз, или учебник воскресной школы мотыгой, а за мнения всяких там авторитетов и дохлой крысы не дам.

– Видишь ли, – говорит Том, – в случаях, вроде нашего, применение мотыг и притворства оправданы; будь это не так, я бы ни за что на него не пошел и не стал бы спокойно смотреть, как нарушаются правила, потому что хорошее – это хорошее, а дурное –дурное, и человеку, если он не невежда и понимает разницу между ними, дурно поступать не следует. Ты бы еще и мог откапывать Джима мотыгой, не прибегая ни к какому притворству, потому что разницы этой не понимаешь, а вот я понимаю и, стало быть, без притворства обойтись не могу. Дай мне нож.

Вообще-то, нож он в руке держал – свой, но я все равно ему мой протянул. Том бросил его на землю и говорит:

– Дай мне нож .

Я, хоть и не сразу, но понял, о чем речь идет. Порылся среди старых инструментов, нашел кирку, отдал ему, и Том принялся за дело, не произнеся больше ни слова.

Да он и всегда таким привередой был. Сплошные принципы.

Ну а я взялся за лопату, Том землю киркой колотил, я сгребал и отбрасывал, пыль так и летела. Протрудились мы с полчаса, на большее сил не хватило, однако ямина у нас получилась изрядная. А когда я поднялся в нашу комнату и выглянул в окно, то увидел Тома, сражавшегося с громоотводом – никак у него не получалось наверх забраться, волдыри мешали. И наконец, он говорит:

– Нет, ничего не выходит. Что мне лучше сделать, как ты считаешь? Может, есть еще какой-нибудь способ?

– Есть, – отвечаю, – но только, сдается мне, он безнравственный. Ты поднимись по лестнице и притворись, будто она – громоотвод.

Так он и сделал.

На следующий день Том спер в доме оловянную ложку и медный подсвечник, – это чтобы перья для Джима изготовить, – ну и шесть сальных свечей заодно прихватил, а я послонялся малость у негритянских хижин и, улучив момент, слямзил три жестяных тарелки. Том сказал, трех маловато будет, но я ответил, что тарелки, которые Джим в окошко выкидывать станет, все одно никто не найдет, потому как они упадут в заросли собачьей ромашки и дурмана, больше под его окном ничего не растет, и мы сможем возвращать их Джиму для повторного использования. Тома это устроило. И он сказал:

– Теперь надо придумать, как передать эти вещи Джиму.

– Так через лаз и передадим, – говорю я, – когда его выроем.

Он лишь посмотрел на меня с презрением, сказал, что о такой идиотской идее никто еще и слыхом не слыхивал, и снова в размышления погрузился. И в конце концов, сообщил, что измыслил два-три способа, но окончательного выбора пока что не сделал. Сказал, что должен сначала перемолвиться с Джимом.

Той ночью мы почти сразу после десяти часов спустились по громоотводу, прихватив с собой одну из свечей, постояли немного под окном Джима, вслушиваясь в его храп, и забросили свечу в окно – Джима это не разбудило. А после взялись за кирку и лопату, и часа через два с половиной все было кончено. Мы проползли под кровать Джима, выбрались из-под нее, нашарили в темноте и зажгли свечу, постояли немного над Джимом – вид у него был упитанный, здоровый, – и неторопливо и мягко растолкали его. Он до того нам обрадовался, что чуть не заплакал; и называл нас голубчиками и всеми ласковыми именами какие смог придумать; а после стал просить, чтобы мы нашли где-нибудь долото, – он бы им мигом цепь перерубил и смылся отсюда, не тратя зря времени. Однако Том объяснил, что это будет совсем не по правилам, присел на кровать и рассказал ему обо всех наших планах и о том, что мы можем изменить их в любую минуту, если возникнет какая опасность, и заверил Джима, что бояться ему нечего, потому что вытащим мы его отсюда беспременно . Ну, Джим и ответил, что на все согласен, и мы посидели немного, поговорили о прежних временах, а после Том стал задавать ему всякие вопросы, и Джим рассказал, что дядя Сайлас приходит к нему каждые день-два, чтобы помолиться с ним вместе, и тетя Салли тоже заглядывает, проверяет, удобно ли ему и хватает ли еды, такие вот они добрые люди, а Том, выслушав его, говорит:

– Ладно, теперь я знаю, как все устроить. Мы тебе будем кое-какие вещи с ними передавать.

Я говорю:

– Ну уж нет! Глупее ты ничего придумать не мог?

Однако Том на мои слова никакого внимания не обратил и продолжал свое гнуть. Он, если чего надумал, так сделает обязательно.

И сказал Джиму, что пирог с веревочной лестницей и всякие штуковины покрупнее мы будем доставлять через Ната, негра, который его кормит, так что он, Джим, должен быть всегда начеку, ничему не удивляться и не позволять Нату их увидеть; а вещички помельче станем совать в карманы дядюшкиного сюртука и Джиму придется выкрадывать их оттуда, а еще мы будем привязывать их к тесемкам передника тети Салли или класть, если получится, в его карман, и объяснил, что это будут за вещички и для чего они нужны. И как писать своей кровью дневник на рубашке, объяснил и прочее. В общем, все до тонкостей. Джим, ясное дело, большей части услышанного не понял, однако сказал, что мы – люди белые и лучше него во всем разбираемся, значит, так тому и быть, и пообещал делать все, что велит Том.

Кукурузных трубок у Джима было навалом и табаку хватало, так что мы приятно провели время, поболтали, а после вылезли через подкоп и отправились спать, вот только ладони наши выглядели так, точно их кто-то долго жевал. Настроение у Тома было приподнятое. Он сказал, что никогда еще не проводил время так весело и интеллектурально, что хорошо было бы придумать, как растянуть это веселье до конца наших дней, а после завещать Джима нашим детям, потому что он же будет понемногу привыкать к этой игре, и она ему все больше нравится станет. А еще сказал, что тогда мы могли бы ее лет восемьдесят продолжать и это стало бы лучшим в истории результатом. И все мы прославились бы, как ее участники.

Утром мы пошли к поленнице и изрубили подсвечник на кусочки удобных размеров, Том уложил их вместе с оловянной ложкой себе в карман. От поленницы мы направились к негритянским хижинам и, пока я заговаривал Нату зубы, Том сунул один кусочек в середку кукурузной лепешки, которая лежала в Джимовой миске, а потом мы пошли с Натом – посмотреть, как сработает наша идея. Сработала она роскошно: Джим впился в лепешку зубами и чуть все их не переломал – чего уж лучше. Том и сам так потом говорил. Джим повел себя молодцом, сказал, что это просто камушек, они же, сами понимаете, вечно в хлебе попадаются, но после этого уже ни в какую еду не впивался, не потыкав ее сначала вилкой в трех-четырех местах.

Ну и вот, стоим мы там в полумраке, как вдруг из-под кровати Джима выскакивает пара собак, а за ними еще, и еще – одиннадцать штук в хибарку набилось, даже дышать стало нечем. Господи, мы ж забыли дверь пристройки закрыть! Нат как завопит: «Ведьмы!» и повалился на пол – катается среди собак, и стонет так, точно смерть его пришла. Том распахнул дверь и выкинул в нее кусок принесенного Джиму мяса, и собаки помчались за ним, а Том выскочил следом, и через пару секунд вернулся, и дверь захлопнул – это он, я так понял, пристройку закрыл. А после взялся за Ната – утешал его, успокаивал, спрашивал, не причудилось ли ему опять чего-нибудь. Нат сел на полу, проморгался и говорит:

– Марса Сид, вы, небось, скажете, что я дурак, но я, ей-ей, видел целый мильён собак, не то бесов, не то не знаю кого. Вот чтоб мне помереть на этом месте, если не видел! Святым Богом клянусь! И я их чувствовал , марса Сид, чувствовал , сэр; они так по мне и сигали. Эх, попались бы они мне в руки еще разок, только разок, я большего не прошу. А еще пуще хочу, чтобы они от меня насовсем отвязались.

Том говорит:

– Ладно, я скажу тебе, что думаю об этом. Почему они примчались сюда ровно в то время, когда этот беглый негр завтракает? Да потому, что они голодные, вот и вся причина. Тебе надо ведьмин пирог им испечь, они и успокоятся.

– Да Бог ты мой, марса Сид, как же я его испеку, пирог-то ведьмин? Я о нем и не слышал ни разу.

– Ну что же, в таком случае придется мне самому его печь.

– Испеките, миленький, а? – испеките! Я тогда землю буду целовать, по которой вы ходите, вот вам крест!

– Хорошо, испеку, для тебя не жалко – ты обходился с нами по доброму, беглого негра показывал. Но только будь осторожен. Когда мы пирог печь начнем, ты лучше к нам спиной повернись, тебе никак нельзя видеть, что мы в сковороду кладем. И когда Джим его из сковороды будет вытряхивать, ты тоже не смотри – мало ли что может случиться, заранее же не скажешь. А самое главное, не бери в руки того, что ведьмам принадлежит.

– В руки , марса Сид? Что вы такое говорите? Да я к нему и за сто тысяч билльярдов долларов даже пальцем не притронусь.