Поиск

Приключения Гекльберри Финна Глава XXXIV. Мы подбадриваем Джима

Мы молчали, задумавшись, а после Том и говорит:

– Ну и бестолочи же мы с тобой, Гек! Спорить готов, что я знаю, где Джим.

– Да что ты? Где?

– В хибарке около сундука с золой. Вот смотри. Видел ты, когда мы обедали, как туда негр еду заносил?

– Видел.

– А кого он, по-твоему, там кормил?

– Собаку.

– Вот и я так подумал. Ну так в этой хибаре никакая не собака сидит.

– Почему?

– Потому что среди еды арбуз был.

– Точно – я его тоже заметил. Надо же – и не подумал ведь, что собаки арбузов не жрут. Верно говорят: человек может смотреть и ничего при этом не видеть.

– Ну так вот, негр перед тем, как войти туда, отпер висячий замок, а, как вышел, запер. И когда мы из-за стола вставали, он дяде ключ принес, наверняка тот самый. Арбуз означает человека, ключ – узника; а на такой маленькой плантации, да у таких добрых, хороших людей вряд ли целых два узника под замком сидеть будут. Выходит, Джим – этот самый узник и есть. Ну ладно, хорошо хоть, что мы установили это, как настоящие детективы, – за другие способы я и гроша не дал бы. Теперь давай пораскинем умом и придумаем план, как нам Джима украсть – ты свой, я свой, – а после выберем лучший.

Какая все-таки голова сидела на плечах Тома Сойера! Да будь у меня такая, я бы ее ни на что не променял – ни на звание герцога, ни на место помощника капитана на пароходе или клоуна в цирке – ну просто, ни на что. Начал я придумывать план, но только для того, чтобы чем-то заняться, потому как отлично знал, кто придумает правильный. И скоро Том Сойер спрашивает:

– Готов?

– Да, – отвечаю.

– Отлично – выкладывай.

– У меня план такой, – говорю я. – Джим там сидит или не Джим, это мы выясним сегодня же. А завтра ночью поднимем со дна мой челнок и приведем с острова плот. Потом, в первую же темную ночь украдем, как только старик заснет, ключ – он у него на поясе штанов висит, – и уплывем с Джимом по реке. Днем будем прятаться, а ночью плыть, как раньше. Сможем мы это сделать?

– Сможем ? Конечно, сможем, это будет не труднее, чем двух псов стравить. Но только уж больно он прост, твой план, нет в нем настоящей изюминки. От него осложнений ждать – все равно, что молока от гусыни. И чего ж в нем тогда хорошего? О таком похищении негра и разговоров-то будет не больше, чем об ограблении мыльного заводика.

Я не спорил, потому что ничего другого и не ожидал, и понимал, к тому же, что против плана Тома такие возражения выдвигать не придется.

И не пришлось. Том изложил его, и я мигом увидел, что он шикарнее моего раз в пятнадцать, что сделает Джима свободным с той же верностью, что и мой, но зато попутно нас, может быть, еще и поубивают всех. В общем, меня он вполне устроил и я сказал, что его-то мы выполнять и будем. Я вам этот план пересказывать не стану, потому что еще тогда понял – он будет меняться на каждом шагу и при всякой возможности обрастать новыми украшениями. Так оно и вышло.

Ну, одно, во всяком случае, можно было сказать с уверенностью: Том Сойер всерьез собирался вызволить негра из рабства. И это оказалось выше моего понимания. Том был мальчиком респектабельным, получившим достойное воспитание; ему было, что терять, – доброе имя, и не только свое, но и всей его семьи; он был умен, дураком его никто не назвал бы; да и человеком был образованным, не невеждой каким-нибудь; и порядочным, а не проходимцем. И тем не менее, он без всякого стыда, совершенно не задумываясь, хорошо это или плохо, ввязывался в такое дурное дело, вместо того, чтобы воспрепятствовать ему, и готов был покрыть себя и всю свою семью позором. Вот этого я понять просто не мог . Дело-то было подлое, и я знал, что обязан объяснить это Тому, удержать его, как истинный друг, от беды, сказать, что он должен бросить это сию же минуту и тем спасти свое доброе имя. И я даже начал лепетать что-то в этом роде, однако Том перебил меня и говорит:

– Думаешь, я не знаю, на что иду? Как правило, я это знаю, верно?

– Верно.

– Разве я не пообещал тебе помочь украсть негра?

– Пообещал.

– Ну тогда и говорить не о чем.

И ничего он мне больше не сказал, и я ему тоже. Да и что можно было сказать? – если Том обещал что-то сделать, так уж делал обязательно. Я, конечно, не мог понять, зачем он лезет в такую историю, но решил об этом и не думать, и не волноваться. Том принял решение, и я ничего тут изменить не мог.

Когда мы вернулись назад, дом был тих, темен, и мы надумали осмотреть хибарку, стоявшую рядом с сундуком для золы. И пошли к ней прямо через двор, нам хотелось понять, как поведут себя собаки. Однако собаки к нам уже попривыкли и потому шуметь особо не стали – не больше, чем любая деревенская собака, когда мимо нее ночью проходишь. Добрались мы до хибарки, осмотрели ее спереди, с боков и с той стороны, которую я еще не видел – с северной – и обнаружили там квадратное окно, пробитое довольно высоко, но заколоченное всего-навсего одной доской. Я и говорю:

– Оно нам в самый раз подойдет. Если мы отдерем доску, Джим сможет вылезти наружу.

А Том отвечает:

– Это получится проще крестиков-ноликов и легче, чем урок прогулять. Надеюсь, Гек Финн, нам удастся придумать что-нибудь потруднее.

– Ладно, – говорю я, – может, тогда дыру в стенке пропилим – как я перед моим убийством?

– Вот это хоть на что-то похоже, – отвечает он. – Тут и таинственность есть, и возни выше головы, в общем, хороший способ, и все-таки, готов поспорить, что нам удастся придумать путь вдвое длиннее. Давай не будем спешить, а просто оглядимся вокруг.

Со стороны забора к хибарке примыкал дощатый сарайчик примерно одной с ней высоты – той же длины, что и хибарка, но узкий, футов в шесть шириной. Дверь его выходила на южную сторону и была заперта на висячий замок. Том пошарил у котла для варки мыла, отыскал длинную железяку, которой с котла крышку снимали, и выломал ею дужку, на которой висел замок. Тот упал вместе с цепью на землю, мы вошли в сарай, затворили за собой дверь, Том чиркнул спичкой, и мы увидели, что прохода из сарая в хибару нет, и пола у него тоже нет, да и вообще ничего, кроме валяющихся по земле заржавелых подков, лопат, мотыг и сломанного плуга. Спичка погасла, мы вышли наружу, вернули зубчики дужки на место и дверь снова оказалась запертой – лучше некуда. Тома все увиденное нами сильно обрадовало. Он говорит:

– Ну теперь все в порядке. Мы с тобой подкоп сделаем. Неделю проковыряемся, никак не меньше.

И мы направились к дому. Я вошел в него через заднюю дверь, – она на кожаную петлю закрывалась, замков в доме и в помине не было, – но, сами понимаете, Тому Сойеру такой способ проникновения в дом представлялся уж больно не романтичным, Том просто обязан был туда по громоотводу залезть. Три раза он добирался до середины громоотвода и все три срывался и падал на землю, и в последний чуть мозги себе не вышиб, и едва не отказался от своей затеи, однако, передохнув немного, попытал удачи снова, и тут уж до самого верха долез.

Утром мы поднялись ни свет, ни заря и пошли к негритянским домишкам, поиграть с собаками и познакомиться с тем негром, который Джима кормил – если, конечно, это был Джим . Негры только-только позавтракали и собирались в поля идти, а Джимов негр как раз накладывал в жестяную кастрюльку хлеб, мясо и прочее, и, когда все остальные ушли, принес из хозяйского дома ключ.

Хороший оказался негр, добродушный, улыбчивый, с волосами, собранными в перевязанные нитками пучочки. Это чтобы ведьм отпугивать. Он сказал, что в последнее время ведьмы его по ночам ужас как донимают, насылают ему всякие видения, а еще он слышит странные слова и звуки, в общем, до сей поры никогда они его так не изводили. Он настолько увлекся рассказом о своих несчастьях, что обо всем на свете забыл. Однако Том спросил:

– А для кого ты столько еды наложил в кастрюльку? Для собак?

У негра все лицо расплылось в улыбке – ну совершенно как лужа, в которую кирпичом запустили, – и он ответил:

– Да, марса Сид. Это все для собаки. Интересная такая собачка. Не хотите на нее поглядеть?

– Хотим.

Я нагнулся к уху Тома и шепчу:

– Ты что, прямо сейчас к нему попрешься, средь бела дня? В плане этого не было.

– Раньше не было, а теперь есть .

И, черт меня подери, потащились мы к хибаре, хоть мне это ну никак не нравилось. Вошли внутрь – ничего не видать, темнотища, хоть глаз выколи, зато Джим, а именно он там и сидел, разглядел нас сразу, да как закричит:

– Боже мой, Гек! Милость Господня! Да это же масса Том!

Ну так я и знал, вот именно этого и ожидал. И что теперь делать, понятия не имел. Однако делать мне ничего не пришлось, потому что Джимов негр изумился ужасно и говорит:

– Вот те и на! Так он знает вас, жентельмены?

Глаза наши уже свыклись с темнотой. И Том уставился на негра – удивленно и строго – и спрашивает:

– Кто нас знает?

– Да вот этот беглый негр.

– Нет, не думаю. А почему тебе это в голову взбрело?

– Как почему? Разве он сам так не сказал сей минут?

Тут Том совсем уж изумился и говорит:

– Да, что странно, то странно. Кто сказал? Когда сказал? Что сказал? – а потом спокойно так повернулся ко мне и говорит:

– Ты что-нибудь слышал, Том?

Разумеется, я только одно ему ответить и мог, ну и ответил:

– Нет, тут, вроде как, все молчали.

Том поворачивается к Джиму, вглядывается в него так, точно никогда раньше не видел, и спрашивает:

– Ты что-нибудь говорил?

– Нет, сэр, – отвечает Джим. – Ничего не говорил, сэр.

– Ни одного слова?

– Нет, сэр. Ни единого.

– А нас ты когда-нибудь видел?

– Нет, сэр, что-то не припомню.

Тогда Том снова обращается к негру, – а тот совсем уж обомлел и расстроился, – и говорит, да сурово так:

– Что это с тобой, а? С чего ты решил, будто кто-то тут рот раскрывал?

– Ох, сэр, это все растреклятые ведьмы, сэр, лучше б я помер сразу. Вот всегда они так, сживут они меня со свету, ей-богу. Вы только не говорите никому, а то марса Сайлас меня ругать будет, он же твердит, что никаких ведьм и вовсе нет. Был бы он сейчас здесь, так по-другому запел бы! Небось, на этот раз признал бы – есть они, ведьмы-то, есть! И ведь всегда оно так – упрется человек и с места его не сдвинешь. Знать ничего не желает и узнать не интересуется, а начнешь ему чего рассказывать, он тебя и слушать не хочет.

Том пообещал никому ничего не говорить, дал ему десять центов и сказал, чтобы он купил побольше ниток, волосы перевязывать, а потом окинул Джима взглядом и говорит:

– Интересно, не думает ли дядя Сайлас повесить этого негра? Если бы я изловил негритоса, которому хватило бесстыдства удрать от хозяина, то непременно повесил бы, и возвращать никуда не стал.

Тут Джимов негр вышел наружу, чтобы получше разглядеть монетку, да куснуть ее, проверить – настоящая ли, – и Том прошептал Джиму:

– Не подавай виду, что знаешь нас. А если услышишь ночью, как кто-то землю роет, так это мы – мы тебя освободить собираемся.

Джим только и успел, что схватить Тома за руку и сжать ее, и тут вернулся негр, и мы сказали ему, что как-нибудь еще сюда с ним заглянем, если он не возражает, а он ответил, что нисколько не возражает, особенно если темно будет, потому как ведьмы к нему все больше в темноте прицепляются, так лучше кого-нибудь рядом иметь.