Поиск

Приключения Гекльберри Финна Глава XXXI. Молиться надо без вранья

День за днем мы плыли, не заглядывая ни в какие города, просто спускались по реке. Шли на юг, погода стояла теплая, от дома мы были теперь совсем уж далеко. По берегам стали все чаще появляться деревья, обросшие испанским мхом, он свисал с их веток, точно длинные, седые бороды. Я впервые увидел этот мох, сообщавший лесам вид торжественный и мрачный. И в конце концов, мошенники наши решили, что опасность миновала, и они могут снова начать обжуливать городок за городком.

Первым делом, они прочитали лекцию о пользе трезвости, однако заработали на ней так мало, что им и напиться-то было не на что. В следующем городке они попробовали открыть школу танцев, но, поскольку оба понимали в танцах не больше кенгуру, после первых же их скачков публика сама повскакала с мест и вышибла их из города. В следующем надумали давать уроки орательного искусства, однако ораторствовали недолго, – публика опять-таки повскакала и обложила их такими словами, какие ни одному орателю не приснятся, так что пришлось им снова ноги уносить. Брались они и за миссионерство, и за месмеризм, и за целительство, и за предсказания судьбы, за все понемногу, но удача никак не шла им в руки. Кончилось тем, что остались они без гроша и только валялись на тихо плывшем плоту, скисшие и отчаявшиеся, думая, и думая, и по целых полдня не произнося ни слова.

В конце концов, они, похоже, что-то надумали и принялись совещаться в шалаше, склоняясь друг к другу и разговаривая вполголоса часа по два-три кряду. Джиму и мне стало не по себе. Совсем это нам не понравилось. Мы так рассудили, что они затевают какую-то пакость еще и почище прежних. Обсуждали мы это, обсуждали, и решили, что они собираются какой-нибудь дом или лавку ограбить, а то и фальшивые деньги начать печатать – что-то в таком роде. Ну и перепугались и дали друг другу слово ни за что на свете в такие дела не впутываться, а при первой же возможности бросить их и смыться, пусть делают, что хотят, но без нас. Вот, и как-то рано утром укрыли мы плот в хорошем, надежном месте милях в двух ниже задрипанного городишки под названием Пайксвилль, и король сошел на берег, сказав, чтобы мы никуда носа не показывали, пока он не пройдется по городку и не разнюхает, дошли ли до этих мест слухи насчет «Королевского совершенства». («Пока не разнюхаешь, какой дом легче всего ограбить, вот ты о чем, – сказал я себе. – Ладно, когда вы его обчистите и вернетесь сюда, вам только и останется, что гадать, куда подевался плот со мной и Джимом, – ну и приятных вам размышлений.») А он прибавил, что, если не вернется к полудню, значит все в порядке и мы с герцогом должны будем тоже прийти в городок.

Хорошо, остались мы на плоту. Герцог какой-то беспокойный был, дерганый, злющий. То и дело ругал нас – чего ни сделай, все не по нему. Ну, понятное дело, что-то у них заваривалось. Я обрадовался, когда настал полдень, а король не объявился – думаю, хоть с плота можно уйти, какая-никакая, а перемена, а там, глядишь, и настоящая случится. Пошли мы с герцогом в городок, начали разыскивать короля и, в конце концов, нашли – в задней комнате паршивенькой забегаловки, вдрызг пьяного, – тамошние бездельники от нечего делать насмехались над ним, а он ругался во всю глотку, грозился – даром что ничего им сделать не мог, потому как на ногах не стоял. Ну, герцог тоже его обругал, назвав старым дураком, а король огрызнулся и пошла у них перебранка, а я понял – вот он, наш шанс, и припустился, что твой олень, к реке, только пятки засверкали. Добежал я до нее, совсем запыхавшийся, но распираемый счастьем, и кричу:

– Отчаливай, Джим, скорее! Мы свободны!

А он не отвечает и из шалаша не выходит. Исчез Джим! Я покричал, позвал его, потом еще и еще, побегал туда-сюда по лесу, вопя во все горло, но без толку – пропал мой старый Джим. Сел я тогда на землю и заплакал, не сладил с собой. Однако и долго просидеть на одном месте тоже не смог. И скоро вышел на дорогу, пытаясь придумать, как мне теперь быть, а по ней какой-то мальчишка идет, ну я и спросил у него, не видел ли он странного негра, одетого так-то и так-то, а он говорит:

– Видел.

– Где? – спрашиваю.

– Вон там, в двух милях отсюда, у Сайласа Фелпса. Этот негр беглый, ну его и поймали. А ты что, ищешь его?

– Очень он мне нужен! Я часа два назад столкнулся с ним в лесу, и он сказал – попробуй пикнуть, я тебе кишки выпущу – ляг на землю и лежи, ну, я так и сделал. С тех пор все сидел в лесу, выходить боялся.

– Ладно, – говорит он, – можешь больше не бояться, потому как его словили. Он с какой-то фермы на Юге сбежал.

– Это хорошо, что его словили.

– А то ! За него аж двести долларов награды отваливают. Это ж все едино, что на дороге деньги найти.

– Да уж – будь я постарше, они бы мне достались, я ж его первым увидал. А кто его поймал-то?

– Да старикашка один, не здешний, – поймал и продал награду за него, всего за сорок долларов, мне, говорит, вверх по реке надо плыть, я ждать не могу. Представляешь? Я бы хоть семь лет прождал, можешь не сомневаться.

– Я тоже, – говорю, – будь уверен. Хотя, если он так продешевил, может, там не все чисто, может, негр и не стоит таких денег.

– Стоит, да и чисто там все, как в аптеке. Я объявление о нем своими глазами видел. Все, как есть, про него, до точки – и сам он описан, как на картине, и ферма под Новорлеаном указана. Нет, сэр, там все путем, сомневаться не в чем. А скажи, у тебя табачку пожевать не найдется?

Табака у меня не было, и мальчишка ушел. А я добежал до плота, залез в шалаш и стал думать. Но ничего путного не надумал. Ломал я голову, ломал, пока она не разболелась, а как эту беду избыть, так и не сообразил. После такого долгого пути, после всего, что мы сделали для этих гадов, все пошло прахом, все пропало и погибло, потому что им хватило совести проделать с Джимом гнусный фокус – продать его за сорок грязных долларов чужим людям в вечное рабство.

Тут мне пришло в голову, что, если уж Джиму суждено на роду рабом быть, так для него было бы в тысячу раз лучше остаться рабом дома, со своими. Может, написать Тому Сойеру письмо, пусть он скажет мисс Ватсон, где теперь ее негр. Однако от этой мысли я отказался, и по двум причинам: старуха разъярится, разобидится на сбежавшего от нее Джима за подлость и неблагодарность и мигом продаст его в низовья реки, а не продаст, так ведь все будут презирать его, неблагодарного негра, оно же естественно, и тыкать ему этим презрением в нос, и будет он чувствовать себя покрытым вечным позором мерзавцем. А что станет со мной ? Все узнают, что Гек Финн помог негру вырваться на свободу, и если я вдруг встречу кого-нибудь из моего городка, то готов буду от стыда на землю перед ним повалиться и ботинки его лизать. Вот так оно и бывает: сделает человек гадость какую-нибудь, а отвечать за нее не хочет. Думает: пока про нее никто не знает, в ней и стыдного-то ничего нет. В точности это со мной и случилось. Чем дольше я размышлял об этом, тем сильней меня грызла совесть, и тем более греховным, низким и подлым я себя ощущал. И наконец, вдруг понял – ведь это же просто-напросто рука Провидения отвесила мне оплеуху, дала понять, что, пока я крал негра у бедной старушки, которая никогда меня ничем не обидела, за всеми моими греховными делишками внимательно наблюдали с небес, а теперь вот уведомили: сидит, сидит там наверху Всевидящий и следит за твоими пакостными проделками, – он-то и позволил тебе зайти так далеко, а дальше не пустил. Если бы я в ту минуту на ногах стоял, то, наверное, повалился бы со страху на землю. Ну, я попробовал вроде как оправдаться перед собой, сказал себе, что таким уж греховодником меня вырастили, моей-то вины тут нету, однако что-то внутри меня твердило: «Там же была воскресная школа, ты мог ходить в нее, и тебе объяснили бы, что тех, кто ведет себя так, как ты повел с этим негром, ожидает гиена огненная».

Тут уж меня просто затрясло. И я решил помолиться, – вдруг мне удастся исправиться, стать не таким мальчиком, каким я был, а малость получше. Встал я на колени. А слова молитвы ко мне и не идут. Почему не идут? Да потому что от Него же не спрячешься, и пробовать нечего. И от себя тоже. Прекраснейшим образом понимал я, из-за чего они не идут. Из-за того, что я сердцем нечист, что нечестен, что двурушничаю. Я надумал избавиться от греховности, а в сердце своем совершал самый великий из всех грехов. Старался заставить мои губы сказать, что буду поступать правильно и честно, что возьму и напишу хозяйке этого негра о том, где он есть, но ведь в глубине-то души знал, что вру, и Он тоже знал. Молиться надо без вранья – вот что я тогда понял.

В общем – беда, хуже некуда, а как из нее выбраться, непонятно. И наконец, пришла мне в голову такая мысль: напишу я все-таки это письмо, вдруг потом и помолиться смогу. И знаете, просто поразительно, – душа моя сразу стала легкой, как перышко, словно никакой беды и не было вовсе. Ну, взял я бумагу с карандашом, довольный такой, взволнованный, и написал:

Мисс Ватсон, ваш беглый негр Джим здесь, на две мили ниже Пайксвилля, у мистера Фелпса, который отдаст его за награду, если вы пришлете.

Гек Финн

Впервые в жизни меня охватило замечательное чувство очищения от всех грехов и я понял, что теперь-то уж смогу и помолиться. Но сразу делать это не стал, а отложил бумажку и принялся думать – о том, до чего ж оно хорошо, что все так сложилось, о том, как близко я подошел к погибели и аду. Думал я, думал и вдруг обнаружил, что думаю уже о нашем путешествии по реке и все время вижу перед собой Джима: днем, ночью, иногда под луной, иногда в грозу, вижу, как мы с ним плывем, и разговариваем, и поем, и смеемся. И непонятно почему, не вижу ничего, что помогло бы мне ожесточиться против него, зато противного этому – сколько влезет. Я увидел, как он отстаивает после своей и мою вахту, чтобы я выспался; как радуется мне, когда я выбираюсь из тумана, и когда прихожу к нему на болото – в тех местах, где шла кровная вражда, – ну и так далее; а потом вспомнил, как он всегда называл меня голубчиком и по голове гладил, как старался сделать для меня все, что только мог придумать, каким он всегда был хорошим; и наконец, вспомнил, как я спас его, наврав насчет оспы на нашем плоту, и как он меня благодарил, как сказал, что я – лучший друг, какой был когда-либо на свете у старого Джима, а теперь и единственный ; и именно тут на глаза мне попалась моя бумажка.

И понял я, что зашел в тупик. Взял я ее с пола, подержал в руке. Меня била дрожь, потому как я должен был выбрать на веки вечные что-то одно из двух и понимал это. Посидел я так с минуту, почти и не дыша, а потом и говорю себе:

– Ну и ладно, значит, пойду в ад, – и разорвал письмо.

Страшная это была мысль и слова страшные, но я их произнес. И назад не взял, а о том, чтобы исправиться, даже и думать перестал навсегда. Просто выбросил это дело из головы, сказал себе, что снова встану на стезю порока, она мне в самую пору подходит, меня для нее и растили, а другая мне не годится. И для начала, украду-ка я Джима еще раз, вызволю его из рабства, а если измыслю чего похуже, то и это сделаю, потому что, коли уж я погряз в грехе, и погряз навсегда, так имею полное право грешить напропалую.

И начал я размышлять, с какого конца мне за дело взяться, и перебрал много разных способов и, наконец, составил план, который показался мне подходящим. Потом высмотрел немного ниже по реке лесистый остров, а когда стемнело, подвел к нему плот, укрыл его и спать завалился. Проснулся я еще затемно, позавтракал, облачился в покупную одежду, а другую и еще кой-какие вещи увязал в узелок и поплыл в челноке к берегу. Пристал немного ниже места, в котором стоял по моим прикидкам дом Фелпса, спрятал узелок в лесу, наполнил челнок водой, навалил в него камней и затопил примерно четвертью мили ниже стоявшей на берегу, у устья речушки, маленькой лесопилки, решив, что когда он мне снова понадобится, я легко его здесь найду.

А после вышел на дорогу и, проходя мимо лесопилки, увидел на ней вывеску: «Лесопилка Фелпса». В двух-трех сотнях ярдов за ней стояла и ферма. Смотрел я в оба, но так никого и не увидел, хоть день был уже в разгаре. Впрочем, меня это устраивало, я не хотел пока попадаться кому-нибудь на глаза, мне нужно было только с местностью ознакомиться. По моему плану, прийти сюда мне следовало из города, а не снизу. Так что я просто огляделся как следует и потопал в город. Ну и первым, кого там увидел, оказался герцог. Он клеил на забор афишу «Королевского совершенства» – всего три представления, как в прошлый раз. И хватало же им наглости, мошенникам этим! Я наскочил прямо на него, увильнуть не успел. Он, похоже, здорово удивился и говорит:

– Здорово! Ты откуда взялся? – а следом спрашивает, радостно и нетерпеливо: – А плот где? Ты хорошо его спрятал?

Я отвечаю:

– Я как раз об этом и хотел спросить у вашей милости.

Радости в нем мигом поубавилось. Он говорит:

– С какой же стати у меня-то об этом спрашивать? – говорит.

– Ну, – отвечаю, – когда я вчера увидел короля в той забегаловке, то решил, что до плота нам его еще несколько часов дотащить не удастся, не скоро он протрезвеет, и пошел прогуляться по городу, чтобы время скоротать. И тут подходит ко мне какой-то мужчина и предлагает десять центов, чтобы я помог ему переплыть в ялике через реку и привезти оттуда барана, я, конечно, согласился; и когда мы стали барана в ялик грузить, мужчина дал мне конец веревки, к которой баран был привязан, а сам хотел его подсадить, да только баран оказался сильнее меня, вырвался и побежал, а мы за ним. Собаки у нас не было, и пришлось нам гоняться за ним по всему округу, пока он не притомился. До самой темноты гонялись, только тогда и словили, а как привезли в город, я пошел к плоту. Пришел, а его нет. Я и говорю себе: «Это, значит, у них тут чего-то стряслось и пришлось им удирать, и негра моего они с собой прихватили, а он был единственный негр, какой у меня есть на всем белом свете, и теперь я оказался в чужих местах, собственности у меня никакой, и чем мне на хлеб заработать, я не знаю» – и сел на землю, и заплакал. А ночь всю в лесу провел. Но что же тогда с плотом-то сделалось? И с Джимом – с бедным Джимом?

– Да откуда мне, к черту, знать – то есть, это я о плоте. Старый дурак продал тут кое-что за сорок долларов, но к тому времени, как мы с тобой отыскали его в забегаловке, тамошние бездельники уже успели втянуть его в игру, полдоллара ставка, и он спустил до цента все деньги, кроме тех, какие на виски успел потратить, а когда мы, уже к ночи, добрались до плота и увидели, что его нет, то сказали друг другу: «Маленький мерзавец увел наш плот и удрал вниз по реке, а нас бросил».

– Я же не бросил бы моего негра, так? – единственного в мире, мое единственное достояние.

– Об этом мы не подумали. Понимаешь, мы уже привыкли считать его нашим негром; ну да, вот именно, – и видит бог, хлопот нам с ним досталось выше головы. Так что, когда мы обнаружили, что плот исчез, и поняли, что вконец разорены, нам только и осталось, что тряхнуть стариной и еще раз поставить «Королевское совершенство». Я с того времени пашу, не покладая рук, а в горле сухо, как в рожке с порохом. Где твои десять центов? Давай их сюда.

Денег у меня хватало, так что я дал ему десять центов, но попросил при этом, чтобы он купил на них еду и мне немного дал, потому как это все мои деньги, а я со вчерашнего дня ничего не ел. Он не ответил. А секунду спустя вдруг повернулся ко мне и говорит:

– Как по-твоему, не выдаст нас твой негр? Вот пусть только попробует, мы с него шкуру сдерем!

– Как же он вас выдаст? Он же сбежал.

– Да нет! Как раз его старый обормот и продал, а со мной выручкой не поделился, потому-то все деньги и пропали.

– Продал ? – говорю я и начинаю плакать. – Так ведь он же был моим негром, значит и деньги эти были мои. Где он? Я хочу вернуть моего негра.

– Ну, вернуть его тебе вряд ли удастся, так что утри сопли и перестань нюнить. Слушай, а сам-то ты нас не сдашь? Что-то не верю я тебе. Но, знаешь, если ты надумал донести на нас…

Он умолк и взгляд у него стал очень неприятный, я такого у герцога до тех пор и не видел. Ну, я поскулил еще немножко и говорю:

– Не собираюсь я ни на кого доносить, да у меня на это и времени нету. Мне нужно моего негра найти.

Герцог вроде как подобрел, постоял немного, с плещущими на ветру афишами в руке, наморщив лоб, размышляя. И наконец, говорит:

– Я тебе кое-что расскажу. Нам придется провести здесь три дня. Если пообещаешь не выдавать нас и негру твоему не позволить, я скажу тебе, где он.

Я пообещал, а он говорит:

– Твой негр сейчас у фермера по имени Сайлас Фелп… – и умолк. Понимаете, он начал было правду мне говорить, да не договорил, ему какая-то другая мысль в голову пришла. И я понял, что он передумал. Так оно и было. Не доверял он мне и потому хотел убрать куда подальше на все три дня. Ну и скоро заговорил снова:

– Человека, который купил его, зовут Авраам Фостер – Авраам Дж. Фостер, – а живет он в сорока милях от реки, при дороге на Лафайет.

– Ладно, – говорю, – дня за три я до него доберусь. Сегодня же вечером и выйду.

– Ну уж нет, ты сейчас выходи, зачем же время терять? Да смотри, не болтай ни с кем по дороге, держи язык за зубами, топай себе и топай, тогда и мы тебе ничего не сделаем, понял?

Такой приказ мне от него и требовался, на него я и набивался. Мне нужно было развязаться с герцогом и начать исполнять мой план.

– Так что, катись отсюда, – говорит герцог, – а мистеру Фостеру говори, что захочешь, я не против. Может, тебе и удастся убедить его, что Джим и вправду твой негр – есть на свете идиоты, которые никаких бумаг не требуют, – по крайности, я слышал, что на Юге такие водятся. Расскажи ему, что объявление наше и обещание награды – сплошное вранье, объясни, для чего оно нам понадобилось, глядишь, он тебе и поверит. Ладно, убирайся, можешь наплести ему хоть с три короба, но помни – дорогой тебе лучше помалкивать.

Ну, я повернулся спиной к реке и пошел. Назад не оглядывался, хотя вроде как и чувствовал, что он за мной наблюдает. Но я же знал, ему это быстро наскучит. Ушел я от реки примерно на милю, а там повернул назад и двинулся лесом в сторону Фелпса. Решил, что лучше начать исполнять мой план сразу, не теряя времени, потому как не хотел, чтобы Джим рассказал кому-нибудь об этой парочке до того, как она отсюда уберется. От такой шатии только и жди беды. Нагляделся я на них, надолго хватит, и еще раз встречаться с ними ну нисколечко не желал.