Поиск

Приключения Гекльберри Финна Глава XXIX. Я удираю во время грозы

Они вели с собой очень приятного с виду старого джентльмена и такого же приятного молодого, правая рука которого покоилась в перевязи. И боже ж ты мой, как вопила и хохотала эта толпа, не переставая. Я-то ничего смешного в происходившем не видел и думал, что королю с герцогом тоже теперь не до смеха будет. Думал, они просто позеленеют от страха. Ан нет, ничего они не позеленели. Герцог притворился, будто и не понимает, что тут случилось, он так и гугукал, довольный и радостный, булькал, что твоя кастрюлька с закипающим молоком, ну а король просто смотрел на двух приезжих – смотрел с такой грустью, точно у него душа изнывала от мысли, что есть же на свете такие плуты и обманщики. И получалось у него это – любой позавидовал бы. Многие из местных сгрудились вокруг короля, показывая ему, что стоят на его стороне. А старый джентльмен выглядел до смерти удивленным. Наконец, он раскрыл рот, и я с первых же его слов понял, что говорит он, как настоящий англичанин, куда там королю, хотя и тот справлялся с этим делом совсем не плохо – для самозванца, то есть. Слов пожилого джентльмена я в точности передать не смогу, даже и пробовать не стану, однако он обратился к толпе и сказал примерно так:

– Для меня все случившееся большой сюрприз, которого я никак не ожидал, а потому и подготовиться к нему не успел, тем более, что нас с братом преследовали несчастья, – он сломал руку, а багаж наш прошлой ночью по ошибке отправили на берег в городке, стоящем несколько выше вашего. Я – Гарвей, брат Питера Уилкса, а это его брат Уильям, он ничего не слышит и не говорит, а теперь и знаков мне подавать почти не может, поскольку одной руки для этого мало. Мы действительно те, за кого себя выдаем и через день-другой, когда сюда привезут наш багаж, я смогу это доказать. А до того времени я ничего больше говорить не стану, – просто поселюсь в гостинице и буду ждать.

Тут он и новый бессловесный болванчик развернулись и ушли, а король рассмеялся и забалабонил:

– Руку сломал – весьма правдоподобно, не так ли? И весьма удобно – для мошенника, которому пришлось бы знаки подавать, а он их языком не владеет. Багаж они потеряли! Превосходно, и чрезвычайно изобретательно, к тому же, – с учетом всех обстоятельств !

И опять засмеялся, и все прочие тоже, кроме трех-четырех, ну, может, полудюжины человек. Одним из них был доктор, другим – востроглазый такой, только что сошедший с парохода джентльмен со стареньким ковровым саквояжем в руке. Вскоре я понял, что это вернувшийся из Луисвилля адвокат Леви Белл, он вполголоса разговаривал с доктором, оба посматривали на короля и кивали друг другу. И был еще один – здоровенный дядька, пришедший с толпой, молча выслушавший старого джентльмена, а теперь слушавший короля. И когда король умолк, этот здоровяк спрашивает у него:

– Скажите-ка, если вы Гарвей Уилкс, то когда вы в этот город приехали?

– За день до похорон, друг мой, – отвечает король.

– И в какое же время?

– Под вечер, за час или два до захода солнца.

– А на чем?

– Мы прибыли из Цинциннати на пароходе «Сьюзен Белл».

– Ладно, а как же тогда получилось, что утром вы подплывали к Пинту – в челноке?

– Я не был утром в Пинте.

– Врете.

Сразу несколько человек подскочили к нему и попросили не разговаривать так со старым человеком, да еще и проповедником.

– Проповедником, чтоб я сдох. Пройдоха он и врун. Он был тем утром в Пинте. Я ж там живу, правильно? Ну так вот, и я там был, и он тоже. Я его видел. Он плыл в челноке с Томом Коллинсом и каким-то мальчишкой.

А доктор спрашивает у него:

– Вы бы узнали того мальчишку, если бы снова увидели, а, Хайнс?

– Может, и узнал бы, не знаю. Хотя – вот же он стоит. Ну точно, он.

И указывает на меня. А доктор говорит:

– Соседи, я не знаю – мошенники ли та новая парочка, но, если эти двое не мошенники, то я идиот, да и только. По-моему, мы просто обязаны позаботиться о том, чтобы они не удрали отсюда, пока мы во всем не разберемся. Пойдемте, Хайнс, и все прочие тоже. Отведем их на постоялый двор и устроим очную ставку с двумя другими – думаю, что-нибудь мы с вами да выясним и довольно скоро.

Людям эта мысль понравилась – кроме, разве что, друзей короля, и все пошли к постоялому двору. Солнце уже почти село. Доктор вел меня за руку, вел по-доброму, однако держал крепко.

Пришли мы в гостиничку, заняли самую большую ее комнату, зажгли несколько свечей, позвали двух приезжих. И доктор говорит:

– Я не хочу быть слишком суровым к первым двум, однако думаю, что они жулики и что у них могут иметься соучастники, о которых нам ничего не известно. А если это так, соучастникам ничего не стоит удрать, прихватив с собой мешок с золотом Питера Уилкса, верно? Если же они не жулики, то не станут возражать против того, чтобы мы послали кого-нибудь за деньгами и держали их у себя, пока они не докажут свою правдивость – ведь так?

И с этим все тоже согласились. Ну, думаю, загнали они моих бандитов в угол, да еще и с самого начала. Однако король всего-навсего соорудил скорбную мину и говорит:

– Джентльмены, я и желал бы, чтобы деньги были там, в доме, ибо не в моей натуре противиться открытому, честному и доскональному разбирательству, но, увы, денег там нет, вы можете, если вам будет угодно, послать туда кого-нибудь для проверки.

– А где ж они тогда?

– Видите ли, когда моя племянница отдала их мне на хранение, я спрятал деньги в соломенный тюфяк моей постели, полагая, что сдавать их в банк на те несколько дней, какие мы здесь пробудем, бессмысленно, и что моя постель место надежное, – мы же не привыкли к неграм и думали, что они так же честны, как наши английские слуги. Однако на следующее утро негры, едва я спустился вниз, похитили мешок, а я, продавая их, пропажи еще не хватился, и негры увезли деньги с собой. Мой слуга может подтвердить все это, джентльмены.

Доктор и еще кое-кто восклицают: «Чушь!», да и остальные, вижу, королю не шибко поверили. Один из них спросил у меня, вправду ли я видел, как негры деньги воруют. Я ответил – нет, я видел, как они крадучись покидают комнату и торопливо уходят, но ничего плохого не подумал, решил, – они испугались, что разбудили моего хозяина, ну и спешат убраться, пока он на них не набросился.

Других вопросов мне задавать не стали. Только доктор повернулся ко мне и спросил:

– И ты тоже англичанин?

Я говорю – ну да, а он и несколько других рассмеялись и снова сказали: «Чушь!».

Ну вот, и пошли расспросы – час, другой, – об ужине никто и не заикнулся, да, по-моему, и не вспомнил даже, а все только задавали и задавали вопросы и скоро вконец запутались. Сначала они попросили короля про его жизнь рассказать, потом старого джентльмена – про его, и тут уж любой, кроме самого предвзятого обормота понял бы, что старый джентльмен правду говорит, а король врет. Потом и до меня черед дошел – расскажи, мол, что знаешь. Король бросил на меня такой взгляд, что я враз понял, чьей стороны мне лучше держаться. И стал рассказывать про Шеффилд, про нашу тамошнюю жизнь, про всех английских Уилксов и так далее, однако особо далеко зайти не успел, потому что доктор начал посмеиваться, а адвокат Леви Белл сказал:

– Довольно, мой мальчик, я бы на твоем месте не тужился так. Сколько я могу судить, врать ты еще не научился, и получается это у тебя плоховато – похоже, ты мало практиковался. Совсем никудышно получается.

Комплимент его мне не так чтобы сильно понравился, но я все равно был доволен – отвязались они от меня и на том спасибо.

А доктор начал, обращаясь к адвокату:

– Если бы вы, Леви Белл, были в городе с самого начала…

Но тут встрял король – протянул адвокату руку и говорит:

– А, так вы старый друг моего бедного покойного брата, тот, о котором он мне так часто писал?

Адвокат руку его пожал, и улыбнулся приятно, и они поговорили немного, а после отошли в сторонку и еще поговорили, вполголоса, а потом адвокат сказал, уже во весь голос:

– Прекрасно, так и поступим. Я сам доставлю им ваше распоряжение вместе с распоряжением вашего брата и все будет улажено.

Выдал он королю перо и бумагу, тот присел за стол, голову набок склонил, язык прикусил и начал что-то писать, а после протянул перо герцогу и тот – впервые за это время – аж с лица спал. Однако перо принял и тоже написал чего-то. Тогда адвокат обратился к старому джентльмену:

– Будьте любезны, вы и ваш брат, напишите по нескольку срок и подписи ваши поставьте.

Написать-то старый джентльмен написал, да только никто написанного им прочитать не сумел. Адвокат очень удивился и сказал:

– Решительно ничего не понимаю, – он достал из кармана какие-то старые письма, просмотрел их, потом вгляделся в писанину старого джентльмена, потом снова в письма и, наконец, говорит: – Вот письма Гарвея Уилкса, а вот то, что написали эти двое, и сразу видно, что писем этих не писал ни тот, ни другой (ну, должен вам сказать, физиономии у короля с герцогом стали растерянные и глупые – они ж поняли, что адвокат их вокруг пальца обвел), а вот написанное этим пожилым джентльменом, и опять-таки легко видеть, что и он их тоже не писал – правильнее будет сказать, что он, судя по его каракулям, писать и вовсе не умеет. Далее, вот это…

Старый джентльмен говорит:

– Если позволите, я могу все объяснить. У меня такой почерк, что его никто разобрать не способен – кроме моего брата, – поэтому он переписывает все, что я напишу. Эти письма написаны его рукой, не моей.

– Ну и ну ! – говорит адвокат. – Хорошенькое дело! У меня имеются также и письма Уильяма, и если вы попросите его черкнуть пару строк, мы сможем срав…

– Он не умеет писать левой рукой, – перебивает его старый джентльмен. – Если бы он владел сейчас правой, вы поняли бы, что и мои, и свои письма писал он. Прошу вас, взгляните и на те, и на другие – они же одним почерком написаны.

Адвокат так и сделал, и говорит:

– Да, похоже на то – во всяком случае, здесь присутствует разительное сходство почерков, на которое я прежде не обращал внимания. Так, так, так! Я полагал, что мы уже близки к разгадке, однако она от нас ускользнула, во всяком случае, отчасти. Но так или иначе, одно можно считать доказанным – эти двое отнюдь не Уилксы, – и он повел головой в сторону герцога и короля.

Ну, и что вы думаете? Наш непробиваемый старый дурак и тут не сдался! Вот ей-богу. Сказал, что это была неправильная проверка. Что его брат Уильям самый затейливый шутник, какой только существует на свете, что сам-то он , едва Уильям взялся за перо, понял – брат его собирается пошутить. И ведь разошелся не на шутку и нес эту околесицу, и нес, пока и сам в нее не поверил, но в конце концов, приезжий джентльмен перебил его и говорит:

– Я кое-что вспомнил. Присутствует здесь кто-нибудь из тех, кто помогал обряжать моего бра… – помогал обряжать покойного Питера Уилкса для погребения?

– Да, – отвечает один мужчина, – я его обряжал, а со мной Эб Тернер. Мы оба здесь.

Тогда старик к королю обращается:

– Не может ли этот джентльмен описать татуировку, которая была на груди покойного?

Да, пропади я пропадом, тут уж королю пришлось пошевелить мозгами, иначе он провалился бы у всех на глазах, как обваливается подмытый рекой берег, да и любой провалился бы, если б ему такой вопросик вдруг задали, потому что – откуда ж кому знать, что там за татуировка была? Король даже побледнел малость, не смог с собой справиться, а в комнате тишина стоит мертвая, все вытянули шеи и на него уставились. Я и говорю себе: ну все, уж теперь-то он точно на попятный пойдет, никуда не денется. Думаете, пошел? Как бы не так. Вы, может, и не поверите, но нет, не пошел. Он, похоже, решил тянуть волынку, пока всех не уморит, думал – лопнет у людей терпение, отвяжутся они от него с герцогом, тогда и сбежать можно будет. Так или иначе, посидел он немного, помолчал, а потом улыбнулся и говорит:

– Пф! Весьма хитроумный вопрос, ну, просто весьма ! Да, сэр, я могу сказать, что за татуировка была у него на груди. Такая, знаете ли, малюсенькая, тоненькая, синенькая стрелочка – и все; ее, если не приглядеться как следует, и не заметишь. Ну-с, и что вы на это скажете, а?

Нет, все-таки другого такого отъявленного старого бесстыдника я отродясь не встречал.

Глаза приезжего джентльмена, решившего, что ему удалось, наконец-то , поймать короля на вранье, вспыхивают, он проворно поворачивается к Эбу Тернеру с его приятелем и говорит:

– Вы слышали, что он сказал? Была на груди Питера Уилкса такая метка?

Те в один голос отвечают:

– Мы ее не видели.

– Правильно! – говорит старый джентльмен. – Потому что видели вы на его груди маленькие тусклые П, Б, – правда, от этого второго инициала он еще в молодости отказался – и У, а между ними черточки, вот так: П-Б-У.

И он написал все это на клочке бумаги.

– Ну, ведь вы это видели, так?

А они опять в один голос:

– Нет, не так . Мы там вовсе ничего не видели.

Ну, тут уж терпение у людей лопнуло и они заорали:

– Да все они одним миром мазаны, жулье! В реку их! утопить! прокатить на шесте!

В общем, гвалт поднялся оглушительный. Однако адвокат запрыгнул на стол и закричал:

– Джентльмены – джентльмены! Прошу вас , позвольте мне слово сказать, всего одно слово! Давайте пойдем на кладбище, выкопаем труп и осмотрим его – иного выхода у нас нет!

Мысль эта пришлась по душе всем.

Все завопили «Ура!» и кинулись к двери, но адвокат и доктор закричали:

– Стойте, стойте! Нужно и этих четверых с собой прихватить, да и мальчишку тоже!

– Правильно! – заорали прочие. – Не найдем отметины, так там их и линчуем!

Вот тут я перепугался всерьез, вы уж поверьте. Однако удрать, сами понимаете, не мог. Похватали они нас и потащили к кладбищу, до него от городка мили полторы вниз по берегу было, и весь городок потянулся за нами – шум, гам! – а времени-то всего-навсего девять вечера.

Когда мы проходили мимо нашего дома, я здорово пожалел, что услал Мэри Джейн из города, ведь стоило мне ей сейчас мигнуть, она выскочила бы на улицу и спасла меня, обличив моих паразитов.

Ну вот, валим мы все по дороге, точно свора одичалых собак, а чтобы мне еще пострашнее стало, и небо начинает темнеть, и молнии посверкивать, и ветер листву шебуршить. В такую страшную беду я ни разу еще не попадал, она меня вроде как оглушила, – все же пошло совершенно не так, как я ожидал; я-то думал, что смогу, если мне захочется, задержаться немного в городе, полюбоваться на то, что тут произойдет – ведь Мэри Джейн рядышком будет и поддержит меня, и выручит, если мне туго придется, а теперь получалось, что между мной и скоропостижной кончиной ничего кроме тех буковок и нет. И если их не обнаружат…

Об этом я и думать-то не хотел – и однако ж, ни о чем другом почему-то не думал. Становилось все темнее, темнее – самое милое дело, чтобы улизнуть, да только поди, улизни: тот здоровяк, Хайнс, держал меня за руку так крепко, что и Голиар позавидовал бы. Он, видать, шибко разволновался – волок меня до того быстро, что мне в прискок бежать приходилось.

Добралась наша толпа до кладбища и растеклась по нему, что твой паводок. А когда подступилась к могиле, выяснилось, что лопат они с собой чуть не сотню прихватили, а фонаря ни одного. Ну, они все равно копать начали – при свете молний, – послав кого-то за лампой в ближайший дом, до которого оттуда с полмили было.

Копали они и копали, как нанятые, а тем временем совсем уж стемнело, и дождь хлыстал, и ветер выл и ревел, и молнии сверкали все чаще, и бухал гром, но никто этого, похоже, не замечал, все были заняты делом; и в один миг можно было увидеть каждое из лиц в толпе и плывущие над могилой лопаты с землей, а в следующий мрак стирал все дочиста и становилось совсем ничего не видать.

И наконец, вытащили они гроб и крышку отвинтили, и началось столпотворение и давка – каждый лез вперед, чтобы увидеть труп своими глазами; а тьма уже стояла такая, что страшней и страшней становилось – полная жуть. Хайнс тоже проталкивался вперед и тянул меня за руку так, что чуть с корнем ее не выдрал, – он, по-моему, забыл о моем существовании напрочь, до того разволновался и распыхтелся.

И вдруг молния облила все белым светом и кто-то завопил:

– Мать честная, да у него ж на груди мешок с золотом!

Хайнс аж завыл, да и все остальные тоже, – он выпустил мою руку и рванулся вперед, посмотреть, а уж как я оттуда выбрался и оказался на темной дороге, этого никто вам не скажет, и я в том числе.

Вся дорога была в полном моем распоряжении и я просто летел по ней – ну, не совсем в полном, еще ею владела сплошная темень, и посверки молний, и шум дождя, и порывы ветра, и раскаты грома. Но несся я по ней очень быстро, не сомневайтесь.

Добежав до города, я никого не увидел – гроза же, кто из дому наружу полезет? – и потому не стал связываться с боковыми улочками, а попер прямо по главной и, приближаясь к нашему дому, только на него и глядел. Никакого света в нем видно не было, все темно – и так мне вдруг обидно стало, так тоскливо – уж и не знаю сам, почему. И вдруг, я уже мимо дома пробегал, в окне Мэри Джейн загорелся свет! и сердце мое словно раздулось, я даже испугался, что оно лопнет, а спустя секунду дом остался у меня за спиной, в темноте, и я понял, что никогда больше перед собой его не увижу, никогда в жизни. Она была лучшей девушкой, какую я когда-либо знал, и самой храброй.

Отойдя от городка на расстояние, с которого никто уж заметить меня не смог бы, я принялся искать лодку, чтобы доплыть до острова, и первый же проблеск молнии показал мне такую, которая не на цепи стояла, – привязанный всего лишь веревкой челнок, – и я запрыгнул в него и оттолкнулся от берега. До острова было не близко – середина реки все-таки, – но я не терял попусту времени и, добравшись до плота, умаялся настолько, что мне хотелось лишь одного – полежать на нем, отдуваясь, да вот позволить себе я это не мог. И не позволил. Едва запрыгнув на плот, я закричал:

– Уходим, Джим, отчаливай! Хвала небесам, мы избавились от них!

Джим выскочил из шалаша, бросился, раскрыв объятия, ко мне, радость переполняла его, – но тут опять полыхнула молния, и сердце мое подскочило чуть не до горла, а сам я навзничь повалился за борт: я ж забыл, что Джим был одновременно и старым королем Лиром, и утопшим А-рабом и, как увидел его, у меня с перепугу в глазах потемнело. Однако Джим вытащил меня из воды и принялся обнимать, благословлять и так далее, до того он был счастлив, что мы сбыли с рук короля с герцогом. Но я сказал:

– Отложи-ка ты это до завтрака, ладно? Отвязывайся и поплыли!

И через пару секунд плот уже скользил по воде, и какое же это было счастье: снова оказаться свободным – ни с кем ты не связан, никто тебя не донимает, ты просто плывешь по огромной реке. Я даже в пляс пустился, подпрыгивал, стукая пяткой о пятку, – раз, другой – просто удержаться не мог; однако на третьем подскоке заметил кое-что слишком мне знакомое и даже дышать перестал и вслушался, ожидая: и точно, когда над рекой пролетела новая молния, я увидел нашу парочку, налегавшую на весла так, что ялик их аж гудел! Нас нагоняли король и герцог.

Я понял, что все пропало, и плюхнулся на доски плота, – а что мне еще оставалось? Не плакать же.