Поиск

Приключения Гекльберри Финна Глава XXV. Сплошные сопли и темное вранье

Новость облетела городок в две минуты, и к нам стали со всех сторон сбегаться люди, некоторые даже сюртуки на бегу натягивали. И скоро нас окружила настоящая толпа, шумевшая, как армия на марше. Все окна и дверные проемы тоже заполнились людьми и каждую минуту кто-нибудь спрашивал через забор:

– Это они ?

И кто-нибудь из шедших с нами отвечал:

– А кто же еще?

Когда мы добрались до дома, улица перед ним была уже запружена народом, а три девушки стояли в его дверях. Мэри Джейн и впрямь оказалась рыжей, да еще какой – ну и что с того? – все равно красива она была до чрезвычайности, а лицо и глаза ее сияли, как слава господня, до того обрадовал бедняжку приезд дядьев. Король раскинул руки и Мэри Джейн прямо-таки скакнула в его объятья, а сестра ее, которая с заячьей губой, – в объятия герцога, в общем, наобнимались они от души! И почти все, особенно женщины, обливались слезами радости, видя такое их счастье.

Потом король дернул герцога за рукав – исподтишка, но я-то заметил, – а после поозирался по сторонам и увидел гроб, стоявший на двух стульях в углу гостиной, и они с герцогом обняли друг друга за плечи и, утирая, каждый, свободной рукой глаза, медленно и чинно направились к нему, и все отступали в сторонку, расчищая им путь, разговоры и шум прекратились, слышалось только «Чш!», а после мужчины сняли шляпы и склонили головы, и тишина наступила такая, что, если бы булавка на пол упала, все бы это услышали. А моя парочка жуликов подошла к гробу, заглянула в него и заревела так, что их, небось, и в Орлеане слышно было, и обхватили они друг друга за шеи, уперлись подбородками один другому в плечи, и минуты три, а то и четыре, такие слезы проливали, каких я и не видел никогда. Да и все прочие тоже прослезились и черт знает какую сырость развели. Потом король и герцог разошлись по двум сторонам гроба, опустились на колени, прижались к нему лбами и вроде как молиться начали, про себя. Ну, должен вам сказать, на толпу это подействовало – лучше некуда – все зарыдали в голос, и бедные девушки тоже, и чуть ли не все женщины начали их утешать: поочередно подходить к ним, торжественно целовать, не произнося ни слова, в лобики, гладить по головкам, воздевать, продолжая лить слезы, взгляды к небесам и отходить, плача и утирая глаза, чтобы, значит, следующей место уступить. Вот, ей-богу, ничего гнуснее я в жизни не видел.

Ладно, в конце концов, король встал, отошел малость от гроба и, собравшись с силами, произнес прочувствованную речь – сплошные сопли и темное вранье, – насчет того, каким тяжким испытанием стала для него и для его бедного брата и утрата покойного, и то, что они не застали его живым, проделав долгий путь в четыре тысячи миль, однако это испытание искупается и очищается добрым сочувствием и святыми слезами собравшихся, и потому он благодарит их от всего сердца – своего и брата тоже, – ибо слова слишком слабы и холодны, чтобы выразить… – ну и прочая чушь и дребедень в этом роде, так что, под конец меня аж тошнить начало; а закончил он благочестивым «аминь!» и рыданием совсем уж душераздирающим.

И в ту же минуту кто-то запел благодарственный гимн и все подхватили его, и пели во всю мочь, и у меня даже на душе полегчало, как в церкви. Хорошая вещь, музыка – после всех этих медоточивых речей и лицемерного вздора она казалась такой честной, такой красивой, что сердце радовалось.

Ну а после король опять балабонить начал – мол, он и брат его будут рады, если близкие друзья покойного поужинают с ними этим вечером и помогут обрядить бренные останки Питера, и он-де знает, чьи имена назвал бы сейчас его лежащий вон там брат, если бы мог говорить, ибо имена эти он часто упоминал в своих письмах, и потому, он, король то есть, имеет возможность назвать их и сам, вот они: преподобный мистер Хобсон, священник Лот Говей, и мистер Бен Ракер, и Эбнер Шаклфорд, и Леви Белл, и доктор Робинсон, и их, и вдова Бартли.

Преподобный Хобсон и доктор Робинсон находились в это время на другом конце городка, промышляли там на пару – то есть, доктор помогал больному тихо-мирно перекочевать на тот свет, а проповедник объяснял бедолаге, как добраться туда самым кротким путем. Адвокат Белл уехал по каким-то делам в Луисвилль. Ну а все остальные тут были и стали подходить к королю, и жать ему руку, и благодарить его, и утешать, а после каждый жал руку герцогу, но уже молча – просто улыбаясь и головой кивая, ни дать ни взять болванчики, – а герцог вертел в воздухе пальцами и, не закрывая рта, бубнил: «Гу-гу-гу-агу-агу», точно дитя, которое говорить еще не выучилось.

А король продолжал разглагольствовать, задавая вопросы чуть ли не обо всех жителях городка и даже об их собаках, называя имена и клички, упоминая о разных случившихся здесь тогда-то и тогда-то событиях и перебирая случаи из жизни Джорджа и Питера. И то и дело давал понять, что ему об этом Питер писал – врал, разумеется, все это он вытянул из юного простофили, которого мы в челноке к пароходу подвозили.

Потом Мэри Джейн вручила ему оставленное дядей письмо, и король зачитал его вслух и облил слезами. В письме говорилось, что жилой дом и три тысячи долларов золотом остаются девочкам, а дубильня (так и продолжавшая работать, принося хороший доход), и другие дома, и земля (общей стоимостью в семь тысяч долларов), и еще три тысячи золотом переходят во владение Гарвея с Уильямом. А кроме того, в письме говорилось, что вся наличность – шесть тысяч – спрятана в погребе дома, и указывалось, где именно. Ну, король объявил, что он с братом сей минут спустятся в погреб и найдут золото, и поделят его честь по чести, и велел мне взять свечу и идти с ними. Они плотно закрыли за собой дверь погреба, отыскали мешок с золотыми монетами и высыпали их на пол – зрелище получилось на славу. И как же засветились глаза короля! Хлопнул он герцога по плечу и говорит:

– Здорово, а! И ведь мы эти денежки за красивые глаза получили! Что, Билджи, это вам не «Совершенство» разыгрывать, верно?

Герцог с ним согласился – верно. Они зарылись руками в груду монет, потрясли их в горстях, снова ссыпали на пол, со звоном, а потом король сказал:

– Ну, ничего не скажешь, изображать братьев покойного богача и его заграничных наследников – самые для нас с вами подходящие роли, Билджи. Вот что значит – полагаться на Провидение. В конечном счете, лучше ничего не придумаешь. Я чего только не перепробовал и точно могу сказать – это самое разлюбезное дело.

Каждый, кто огреб бы такую груду золота, обрадовался бы да и дело с концом, но эти нет – эти решили свои денежки пересчитать. Ну и пересчитали и оказалось, что их не шесть тысяч, а на четыреста пятнадцать долларов меньше. Король и говорит:

– Черт подери, куда ж эти четыреста пятнадцать подевались?

Они даже испугались немножко, обшарили все вокруг, но ничего не нашли. Герцог говорит:

– Ладно, человек он был уже больной, мог и ошибиться – думаю, так оно и случилось. Самое верное – помалкивать на этот счет. Как-нибудь и без них обойдемся.

– Проклятье, обойтись-то мы, разумеется, обойдемся. Меня не столько деньги заботят, сколько то, что нам их пересчитывать придется. Вы ж понимаете, мы с вами люди как бы прямые и честные. Мы должны оттащить эти деньги наверх, пересчитать их при всех, чтобы никто ничего не заподозрил. И если покойник сказал – шесть тысяч, – нам вовсе не нужно, чтобы…

– Постойте-ка, – говорит герцог. – Мы же можем восполнить недостачу.

И давай шарить по карманам, деньги вытаскивать.

– Превосходная мысль, герцог, все-таки здорово у вас котелок варит, – говорит король. – Опять нас «Совершенство» выручает, не сойти мне с этого места.

И тоже стал доставать из карманов золотые монеты и складывать их столбиками.

В итоге, остались они почти без гроша, однако денег ровно до шести тысяч наскребли.

– Знаете, – говорит герцог, – у меня еще одна идея возникла. Давайте поднимемся сейчас наверх, пересчитаем деньги, а после отдадим их девчонкам .

– Отличная идея, герцог, дайте я вас обниму! Роскошная, до лучшей никто бы не додумался. Поразительная все-таки у вас голова, никогда такой не встречал. Да, это будет всем финтам финт, и говорить не о чем. Если у кого и возникли подозрения на наш счет, такой фокус их мигом угомонит.

Мы поднялись наверх, все собрались у стола, король начал пересчитывать деньги, складывая монеты столбиками, по триста долларов в каждом, – и столбиков получилось ровно двадцать. Все смотрели на них несытыми глазами и облизывались. Потом монеты ссыпали обратно в мешок, и я увидел, как король выпячивает грудь, собираясь закатить еще одну речугу. И закатил:

– Друзья, наш бедный брат, что лежит вон там, проявил щедрость к тем, кого оставил в сей юдоли скорбей. Щедрость к бедным овечкам, коих он так любил и приютил под своим кровом, когда они лишились отца и матери. И мы, все, кто знал его, знаем, что он был бы к ним еще щедрее, когда бы не убоялся поранить мои и Уильяма чувства. Разве не так? Я нисколько в этом не сомневаюсь. Но какими же братьями оказались бы мы, если бы встали в столь скорбное время у него на пути? И какими же мы оказались бы дядьями, коли ограбили б – да, ограбили – бедных, кротких овечек, коих он так любил в столь скорбное время? Насколько я знаю Уильяма, а я думаю , что знаю моего брата, он… впрочем, я просто спрошу у него.

Поворачивается он к герцогу и начинает выделывать руками всякие знаки, а герцог некоторое время тупо смотрит на короля, дурак-дураком, но потом до него вроде как доходит, и он бросается к королю, гугукая во все горло от радости, и раз пятнадцать подряд обнимает его. Тогда король говорит:

– Я так и знал и, полагаю, это убедило всех вас в его чувствах. Так вот, Мэри Джейн, Сьюзен, Джоанни, возьмите эти деньги – возьмите их все . Это дар от того, кто лежит вон там, хладный, но счастливый.

Мэри Джейн бросилась к нему, Сьюзен с Заячьей Губой к герцогу, и пошли у них такие объятья да поцелуи, каких я сроду не видал. А все остальные пустили слезу и столпились вокруг мошенников, чтобы пожать и тому, и другому руку, и все повторяли:

– Какой достойный поступок! – как мило ! – ну кто бы на такое решился ?

Вот, а в скором времени все опять заговорили о покойном, о том, какой он хороший был человек, какая невосполнимая утрата, ну и так далее; и тут вошел с улицы рослый мужчина с крепким таким подбородком, стоит, слушает, смотрит, но ничего не говорит; и к нему никто не обращается, потому что король опять завелся и все ему в рот глядят. Я на его болтовню особого внимания не обращал, но вдруг слышу:

– …были особенно близкими друзьями покойного. Потому их и пригласили сюда на сегодняшний вечер. Однако завтра мы хотели бы видеть всех – всех и каждого, ибо он уважал каждого и каждого любил и, значит, будет правильным, если погребальное опоение станет публичным.

И пошел, и пошел, уж больно ему нравилось самого себя слушать, и все приплетал к месту и не к месту погребальное опоение, пока у герцога терпение не лопнуло, – он написал на клочке бумаги: «Упокоение, старый вы идиот», сложил его, загугукал и передал через головы людей королю. Тот прочитал записку, сунул ее в карман и говорит:

– Бедный Уильям, сколь он ни болен, но душа у него прямая и честная. Он просит меня пригласить на похороны всех, сказать, что мы каждому рады будем. Впрочем, беспокоится он напрасно, – я это только что сделал.

И снова принялся рассусоливать как ни в чем не бывало, и пару раз ввернул свое погребальное опоение. А ввернув в третий раз, пояснил:

– Я говорю опоение не потому, что это общепринятый термин, но потому, что он правильный. В Англии больше уже не говорят упокоение , это слово отмерло. Мы называем это событие опоением . Так оно лучше, потому что это слово точнее описывает то, чего все мы так ждем. Оно происходит от греческого опа – внешний, открытый, вне дома; и древне-иудейского ени , что означает закапывать, прикрывать, помещать вовнутрь . Отсюда следует, что погребальное опоение – это просто открытые публичные похороны.

Вывернулся, нечего сказать, срам да и только. Тот, рослый, рассмеялся ему прямо в лицо. Все ахнули, залепетали наперебой: «Как можно, доктор !», а Эбнер Шаклфорд говорит:

– Вы еще не слышали нашей новости, Робинсон? Это – Гарвей Уилкс.

Король разулыбался, протянул доктору свою клешню и спрашивает:

– Так это близкий друг моего бедного брата, здешний доктор? Я…

– Вы с рукой-то ко мне не лезьте! – перебивает его доктор. – Это у вас, стало быть, английский выговор такой, да ? Худшая подделка, какую я когда-либо слышал. И вы – брат Питера Уилкса! Мошенник – вот кто вы такой!

Ух, как они все переполошились! Бросились к доктору, стали его урезонивать, объяснять, что Гарвей раз уж сорок доказал, что он Гарвей и есть , что он всех здесь знает по именам, даже клички собак и те знает, стали упрашивать доктора, умолять даже, не ранить чувства Гарвея и бедных девушек – и так далее. Не помогло, доктор только распалился еще пуще и заявил, что человек, выдающий себя за англичанина и подделывающий английский выговор так бездарно, как вот этот , заведомый проходимец и врун. Бедные девушки обнимали короля и плакали, а доктор вдруг обратился прямо к ним и сказал:

– Я был другом вашего отца, друг я и вам. И как друг и честный человек, желающий защитить вас и оградить от горя и беды, говорю вам: повернитесь спиной к этому негодяю, гоните его, невежественного прохвоста, прочь вместе с его идиотским греческим и иудейским, как он их именует. Он просто жалкий самозванец, явившийся сюда с запасом пустых имен и фактов, которые выведал где-то, – вы принимаете их за доказательства , а они нужны ему лишь для того, чтобы одурачить вас и ваших глупых друзей, которым следовало бы быть хоть немного умнее. Мэри Джейн Уилкс, ты знаешь, что я твой друг, и друг бескорыстный. Так послушай же меня: прогони этого гнусного мерзавца – умоляю тебя. Прогонишь?

Мэри Джейн вытянулась в струнку и, боже ж ты мой, еще красивее стала! И говорит:

– Вот мой ответ! – а после взяла мешок с деньгами, сунула его королю в руки и сказала: – Возьмите эти шесть тысяч и вложите их от нашего имени во что захотите, а расписка нам не нужна!

И бросилась королю на шею с одного боку, а Сьюзен с Заячьей Губой – с другого. Тут все захлопали в ладоши, затопали в пол ногами, в общем, шум подняли страшный, а король стоит с высоко поднятой головой и гордо улыбается. Ну, доктор и говорит:

– Что же, я умываю руки. Но предупреждаю всех: настанет время, когда вас будет тошнить при одной мысли об этом дне.

И пошел к двери.

– Ладно, доктор, – говорит ему вслед король, да насмешливо так, – мы все же рискнем, а когда затошнит – пошлем за вами.

Все захохотали и заговорили о том, как лихо король его отбрил.