Поиск

Приключения Гекльберри Финна Глава XXI. Как улаживались разногласия в штате Арканзас

Солнце уже поднялось, но мы так и плыли, не привязывая плот. Король с герцогом вылезли из шалаша, вид у них был сильно помятый, однако они спрыгнули в воду, поплавали – и ничего, очухались. После завтрака король стянул с себя сапоги, закатал бриджи, уселся на угол плота, с удобством свесив ноги в воду, раскурил трубочку и принялся заучивать наизусть сцену из «Ромео и Джульетты». А когда вызубрил ее, они с герцогом стали упражняться. Герцогу пришлось снова и снова показывать королю, как положено произносить каждое слово, как вздыхать, как прикладывать руку к сердцу – и, в конце концов, герцог сказал, что у короля получается ничего себе; «только, – говорит, – не мычите вы, как бык, “Ромео!” – это нужно произносить мягко, томно, будто вы заболели чем, вот так – “Роме-е-ео!” – понятно? Потому что Джульетта еще дитя, милейшая девочка, и реветь на ослиный манер ей совсем не к лицу».

Ну вот, а следом они взялись за два длинных меча, которые герцог из дубовых реек выстругал, и принялись разыгрывать поединок, герцог сказал, что он будет Ричардом III; и так уж они скакали по всему плоту и лупцевали друг друга – любо-дорого было глядеть. В конце концов, король споткнулся и сверзился за борт, и после этого они отдыхали, рассказывая друг другу о приключениях, которые пережили в прежние времена на реке.

Герцог, как отобедал, говорит:

– Ну что, Капет, нам нужно дать представление первостатейное, соображаете? А для этого, как я понимаю, придется еще кой-чего добавить. Что-нибудь эффектное, для бисов.

– Для каких таких бесов, Билджуотер?

Герцог объяснил, для каких, а потом говорит:

– Я могу исполнить танец шотландского горца или матросский перепляс, а вы – так, дайте подумать, – вы можете выдать им монолог Гамлета.

– Чего Гамлета?

– Монолог, неужто не знаете? Самая прославленная у Шекспира вещь. Ах, какая возвышенность, какая возвышенность! Любого за душу берет. Книги, в которой он напечатан, у меня при себе нет – я только один том из собрания прихватил, – но, думаю, я смогу его припомнить. Вот сейчас похожу минутку по палубе, посмотрю, удастся ли мне извлечь его из могильных склепов моей памяти.

И он начал расхаживать взад-вперед, размышляя, и время от времени мрачнея самым страшным образом, а то еще стискивал ладонью лоб, и отшатывался и испускал стон, а после вздыхал и даже слезу ронял. Наблюдать за ним было одно удовольствие. В конце концов, он все вспомнил и потребовал от нас внимания. А затем встал в самую что ни на есть благородную позу – выставил вперед ногу, руки перед собой вытянул, голову назад откинул, чтобы видеть небеса; да как заревет, с надрывом, как зубами заскрежещет, – и давай витийствовать, подвывая и выпячивая грудь; короче говоря, всех актеров, каких я до того видал, герцог просто-напросто за пояс заткнул. Вот она, его речь – я довольно быстро заучил ее, пока герцог натаскивал короля[ИСБ7] :

Быть иль не быть; вот он, удар

Простого шила,[ИСБ8] вот что удлиняет

Несчастьям нашим жизнь на столько лет;[ИСБ9]

Иначе, кто бы стал тащить сей груз,[ИСБ10]

Пока не двинулся Бирнамский лес на Дунсинан?[ИСБ11]

Нет, ужас перед чем-то после смерти[ИСБ12]

Наш режет сон, невинный сон, на пире жизни –

Второе и сытейшее из блюд[ИСБ13] ,

Внушая нам скорее[ИСБ14] мысль метать

Пращи и стрелы яростной судьбы [ИСБ15] ,

Чем бегством к незнакомому стремиться[ИСБ16] .

И довод сей удерживает нас[ИСБ17] :

Дункана будит стук! Пусть разбудил бы[ИСБ18] !

Ведь кто бы снес бичи и глум времен,

Презренье гордых, притесненье сильных,

Закона леность и большой покой[ИСБ19] ,

Который нам страданья причиняют

Средь мертвой беспардонности ночной[ИСБ20] ,

Когда кладбище открывает зев[ИСБ21] ,

Все в черноте печального наряда[ИСБ22] ?

Но это – неоткрытая страна, из чьих пределов

Доныне путник ни один не возвращался[ИСБ23] .

Она заразой дышит в этот мир[ИСБ24] ,

Могучая решимость остывает[ИСБ25] ,

Вот как у бедной кошки в поговорке.[ИСБ26]

Когда мы начинаем хлопотать[ИСБ27] ,

Нависшие над нашей крышей тучи[ИСБ28] ,

Сворачивая в сторону свой ход,

Теряют имя действия[ИСБ29] . И это ль

Не цель желанная[ИСБ30] ? О да. Но тише, Офелия[ИСБ31] !

Сомкни свой тяжкий мраморный оскал[ИСБ32]

И топай в монастырь – да поскорее!

Ну что же, старику речь понравилась и очень скоро она у него от зубов отскакивала. Он словно для нее и родился; когда король начинал декламировать и раззадоривался всерьез, на него налюбоваться было нельзя, – так лихо он рвал и метал, так рычал и ревел.

Герцог при первой же подвернувшейся возможности напечатал афиши, и в следующие два-три дня мы просто плыли, а на плоту дым стоял коромыслом – сплошные поединки на мечах да репетиции, как называл их герцог. Как-то поутру, когда мы совсем уж углубились в штат Арканзас, впереди завиделся стоявший на большой излуке городок, ну, мы и причалили, не дойдя до него три четверти мили, в устье ручья, походившего на туннель, пробитый среди кипарисов, и все, кроме Джима, погрузились в челнок и пошли вниз – посмотреть, не подвернется ли случай показать наш спектакль.

Выяснилось, что нам здорово повезло, – после полудня в городке должен был дать представление цирк, и окрестные жители уже начали съезжаться сюда в разномастных обшмыганных фургонах, а то и просто верхом. К ночи цирк уезжал, так что у нашего спектакля имелись хорошие шансы на успех. Герцог снял здание суда, и мы прошлись по городку, расклеивая афиши. Выглядели они так:

Возрождение Шекспира!!!

Дивное притягательное зрелище!

Только одно представление!

Всемирно известные трагики Дэвид Гаррик Младший [1],

из театра Друри-Лейн, Лондон,

и

Эдмунд Кин старший [2]

из королевского театра «Хеймаркет»,

Уайтчепел, Пуддинг-лейн, Пиккадилли,[3] Лондон,

и Королевских континентальных театров

в их возвышенном Шекспировском Спектакле под названием

Сцена у Балкона

из

«Ромео и Джульетты»!!!

Ромео ……………………………………..мистер Гарик.

Джульетта…..…………………………….…мистер Кин.

В представлении принимает участие вся труппа!

Новые костюмы, новые декорации, новое распределение ролей!

А также:

Захватывающий, мастерски исполненный и леденящий кровь

Поединок на мечах

из «Ричарда III»!!!

Ричард III ……………………………………..мистер Гарик.

Ричмонд……..…..…………………………….…мистер Кин.

А также:

(по просьбе зрителей)

Бессмертный монолог Гамлета!!

в исполнении блистательного Кина!

300 раз подряд зачитанный им в Париже!

По причине срочного отъезда на европейскую гастроль

спектакль дается всего один раз!

Входной билет – 25 центов; дети и прислуга – 10 центов.

А после мы просто послонялись по городку. Почти все его дома и лавки его были старыми, замызганными, рассохшимися и испокон века не крашенными; они стояли на сваях высотой фута в три, в четыре, – это чтобы река, когда она разливается, не затопляла их. При домах имелись огородики, однако всем, что они производили на свет, были, похоже, дурман с подсолнухом, кучи золы, скукожившиеся от старости сапоги с башмаками, осколки бутылок, тряпье да всякие пришедшие в негодность жестянки. Заборы были сколочены из разнокалиберных досок, прибитых в разное время; каждый клонился куда мог, а калитки, если такие вообще имелись, висели на одной петле – кожаной. Некоторые из заборов когда-то белили, но очень давно – герцог сказал, что, скорее всего, при Колумбе. Почти во всех огородиках рылись свиньи, а владельцы домов старались их оттуда вытурить.

Все лавки городка стояли вдоль одной улицы. Перед дверьми их были сооружены полотняные навесы, к подпоркам которых приезжие сельские жители привязывали лошадей. Под навесами валялись ящики из-под гвоздей, и на этих ящиках просиживали день-деньской тутошние лоботрясы, кромсая их ножичками «Барлоу», жуя табак, глазея по сторонам, зевая и потягиваясь – народ препустейший. Почти все были в соломенных шляпах шириною в зонт, но обходились без сюртуков и жилеток; называли они друг друга: Билл, Бак, Хэнк, Джо, Энди, а говорили этак лениво, врастяжечку, то и дело вставляя в свои речи скверные слова. Почти у каждого навесного столба торчал, прислонясь к нему, самое малое один лоботряс – руки он непременно держал в карманах штанов, вытаскивая их лишь для того, чтобы почесаться или ссудить другому лоботрясу жвачку табаку. Затесавшись среди них, ты только и слышал, что:

– Дай табачку пожевать, Хэнк.

– Не могу, у меня только на раз и осталось. Попроси у Билла.

Ну а Билл мог дать попрошайке табачку, а мог соврать, сказав, что ничего у него нету. Кое-кто из лоботрясов сроду ни цента в руках не держал, ни собственного табака не имел. И жевал только то, что удавалось выклянчить у таких же, как сам он, обормотов: «Ссудил бы ты мне одну жвачку, Джек, я вот сей минут отдал Бену Томпсону мою последнюю» – и это было, как правило, чистой воды враньем, способным одурачить лишь случайно забредшего сюда чужака, а Джек чужаком не был и потому отвечал:

– Так прям и отдал, это ты-то ? Еще, небось, сестра кошкиной бабушки прибежала и тоже ему дала. Ты лучше верни мне, Лейф Бакнер, все жвачки, какие у меня одалживал, тогда я тебе тонну табака ссужу, а то и две, и даже расписки с тебя никакой не возьму.

– Так я ж вернул один раз.

– Ага, вернул, – жвачек этак шесть. Занимал-то, небось, табачок покупной, а вернул черт знает что, тютюн.

Покупной – это такая плоская черная плитка, однако здешняя шатия жевала все больше свернутые в жгуты табачные листья. А если у кого из них заводилась плитка, то заимствуя порцию, они обычно не отрезали ее ножом, как это обычно делается, а впивались в плитку зубами и тянули руками изо рта, пока она надвое не переломится, и тогда хозяин плитки принимал скорбный вид и, получая ее назад, саркастически произносил:

– Ну кончено, «дай мне жвачку – а себе оставь подначку» .

Все улицы и проулки городка были затоплены грязью; ничего, кроме черной, как деготь, грязи на них не наблюдалось – кое-где она была в фут глубиной, а во всех прочих местах в два-три дюйма. И почти повсюду в ней валялись, лениво похрюкивая, свиньи. Смотришь, бредет по улице чумазая свинья-мамаша с выводком поросят, бредет-бредет, да как плюхнется в аккурат там, где люди ходят, так что ее огибать приходится, да еще растянется во всю длину, глаза закроет и ушами прядает, а поросята ее сосут, и рыло у нее при этом такое довольное, точно ей сию минуту жалование выплатили. И скоро ты слышишь, как кто-то из лоботрясов орет: «Эй, Тигра! Ату ее, ату!», а затем свинья удирает, визжа как резаная, и на каждом ее ухе по собаке висит, если не по две, да еще три-четыре десятка уже на подходе, а лоботрясы все как один вскакивают на ноги и смотрят ей вслед, пока она из глаз не скроется, и хохочут, страх как довольные, что шума наделали. А потом снова усаживаются и сидят, пока собаки не передерутся. Ничто на свете не оживляет их и не приводит в такой восторг, как собачья драка – кроме, конечно, возможности облить бродячего пса скипидаром и поджечь или привязать к его хвосту жестяную банку и любоваться на то, как он носится по улицам, пока не издохнет.

Некоторые из приречных домов выступали за край берегового обрыва – покосившиеся, кривые, готовые рухнуть вниз. Эти уже пустовали. У других река подмыла только один из углов, тоже торчавший наружу. В таких люди все еще жили, но в постоянной опасности, потому что иногда целый пласт земли в дом шириной сползал вниз. Порою река подмывала берег на протяжении четверти мили – подмывала и подмывала, и в какое-нибудь лето случался оползень. Городишкам вроде этого приходится все время отступать назад, назад и назад от реки, потому что она без устали вгрызается в землю, на которой они стоят.

С приближением полудня на улицах стало совсем тесно от фургонов и лошадей, а они все продолжали прибывать. Семьи привезли с собой с ферм еду и угощались ею прямо в фургонах. Ну и виски тоже лилось рекой, и я уже увидел три драки. А потом вдруг кто-то закричал:

– Старикан Боггс прискакал! Сегодня ж день его ежемесячной пьянки – вон он едет, парни!

Лоботрясы обрадовались; я так понял, что они привыкли потешаться над Боггсом. Один говорит:

– Интересно, кого он на этот раз укокошить собирается. Кабы он поубивал всех, кого грозился прикончить в последние двадцать лет, у него нынче рупетация была бы – ого-го!

А другой:

– Вот бы старина Боггс мне пригрозил, тогда б я точно еще тыщу лет прожил.

И тут появляется скачущий на лошади, ухающий и вопящий, точно индеец, Боггс – появляется и орет:

– Все с дороги! Я вышел на тропу войны, вот-вот гробы подорожают!

Лет ему было за пятьдесят – пьяный, багроволицый, нетвердо сидевший в седле. Все кричали на него, смеялись, поносили по-всякому, ну и он в долгу не оставался, говорил, что займется ими и всех уложит, до одного, когда придет их черед, а сейчас ему некогда, потому как он приехал в город, чтобы прикончить старого полковника Шерберна, а его девиз: «Делу время, потехе час».

Увидел он меня, подъехал и говорит:

– Зря ты забрел сюда, мальчик. Теперь готовься к смерти.

И поскакал дальше. Я испугался, однако какой-то мужчина сказал мне:

– Не обращай внимания, он как напьется, всегда такую чушь несет. Самый что ни на есть добрый старый дурак во всем Арканзасе – комара не обидит, что трезвый, что пьяный.

А Боггс подскакал к самой большой в городке лавке, склонился с лошади, чтобы под навес заглянуть, и заорал:

– Выходи, Шерберн! Посмотри в глаза человеку, которого ты надул. Я по твою душу приехал, больше тебе не жить!

И пошел, и пошел, обзывая Шерберна всеми словами, какие ему на язык подворачивались, а люди, уже заполнившие улицу, слушали его, хохотали да подзуживали. Наконец, из лавки вышел горделивый такой мужчина лет пятидесяти пяти, одетый, надо вам сказать, лучше всех в этом городишке, толпа расступалась перед ним. И говорит он Боггсу – спокойно и неторопливо:

– Мне это надоело, однако до часа дня я потерплю. Помните, до часа, не дольше. И если вы после этого времени скажете на мой счет хоть слово, я вас и под землей найду.

Он повернулся и ушел в лавку. Толпа вроде как даже протрезвела – все замерли, нигде ни смешка. Боггс ускакал по улице, во все горло браня Шерберна, но очень скоро вернулся и опять остановился перед лавкой, продолжая сквернословить. Вокруг него собралась небольшая толпа мужчин, уговаривавших его замолчать, однако Боггс их не слушал; ему говорили, что до часа дня осталось минут пятнадцать, что он должен уехать домой – сейчас же. Без толку. Он лишь ругался во все горло, и бросил свою шляпу в грязь, и проскакал по ней, и скоро опять понесся, неистовствуя, по улице, и седые волосы его летели по ветру. Кто только ни пытался убедить Боггса слезть с лошади, – эти люди надеялись, что им удастся посадить его под запор и продержать там, пока он не протрезвеет; однако и у них ничего не вышло, он снова прискакал к лавке Шерберна, чтобы еще раз обложить его последними словами. Наконец, один человек и говорит:

– Сбегайте за его дочерью! – да побыстрее. Приведите сюда его дочь, ее он иногда слушается. Если кому и удастся его урезонить, так только ей.

Ну, кто-то побежал за дочерью. А я отошел немного по улице и остановился. Минут через пять снова появился Боггс, но уже на своих двоих. Он шел, пошатываясь, в мою сторону, с непокрытой головой, а по бокам от него шагали двое мужчин, держа его под руки и поторапливая. Он был тих, выглядел смущенным, не упирался и даже сам шагу прибавить норовил. И тут послышался окрик:

– Боггс!

Я обернулся, смотрю, – это полковник Шерберн. Он совершенно неподвижно стоял посреди улицы, подняв правую руку с пистолетом – не целясь, дуло в небо смотрело. И в ту же секунду я увидел бегущую девушку, и с ней двоих мужчин. Боггс оглянулся на окрик и его спутники тоже, однако они, увидев пистолет, сразу в стороны прыснули, а пистолет начал опускаться – медленно, неуклонно, и оба курка его были уже взведены. Боггс выставил перед собой руки и говорит: «О Господи, не стреляйте!» И тут – бах! – первый выстрел, и Боггс отшатнулся назад, – бах! – второй, и он навзничь рухнул на землю, ударился об нее и раскинул руки. Девушка взвизгнула, подлетела к нему, упала на колени, плача и причитая: «Он убил его, он убил его!» Их сразу обступили люди, плотно так, плечом к плечу, шеи вытягивают, посмотреть им охота, а кто-то внутри этого круга отталкивает их и вопит: «Назад, назад! Дайте ему воздуха, воздуха дайте!».

А полковник Шерберн бросил пистолет на землю, развернулся на каблуках и ушел.

Боггса оттащили в маленькую аптеку, толпа так и волоклась за ним, теснясь, тут были едва ли не все жители городишки, ну и я тоже поспешил занять хорошее местечко у окна, совсем близкого к Боггсу, так что мне все было видно. Его опустили на пол, подсунули под голову толстую Библию, а другую, раскрытую, положили на грудь, но, правда, сначала на нем разорвали рубашку, и я увидел, куда вошла одна из пуль. Он раз десять тяжко вздохнул, поднимая и опуская Библию на груди, а после затих – умер. Дочь, кричавшую и плакавшую, оторвали от него и увели. Ей было лет шестнадцать – милая такая, нежная, но ужас до чего бледная и испуганная.

Ну вот, в самом скором времени у аптеки собрался весь город, люди пихались, давились, протискивались к окну, чтобы заглянуть вовнутрь, однако те, кто уже сгрудился у него, их не подпускали, и поднялся ропот: «Слушьте, вы уж насмотрелись, а торчите тут, точно к месту приросли, это ж неправильно и нечестно, дайте и другим поглядеть, у них тоже права есть не хуже ваших».

В общем, поднялась руготня, и я убрался оттуда, ну их, думаю, еще передерутся. На улицах тоже людей было битком, и все такие взбудораженные. Каждый, кто видел, как все случилось, рассказывал об этом, и вокруг каждого народ толпился, вытягивая шеи и вслушиваясь. Один долговязый, тощий мужик с длинными волосами, в белой, сидевшей на его макушке, похожей на печную трубу меховой шапке, державший в руке трость с гнутой ручкой, указывал ею на земле места, где стояли Боггс и Шерберн, а люди гуськом таскались за ним, смотрели и кивали – поняли, дескать, – и наклонялись, упершись ладонями в бедра, глядя, как он землю тростью ковыряет; а после он встал на место Шерберна, вытянулся в струнку, насупился, шапку на глаза надвинул и как крикнет: «Боггс!» и, подняв трость в воздух, стал медленно опускать ее, и говорит: «Бах!», да этак отпрядывает назад и опять говорит: «Бах!» и валится наземь, навзничь. Те, кто видел, как дело было, сказали, что он все точка в точку изобразил. И с десяток мужчин вытащили свои бутылки и стали его угощать.

Ну вот, а после кто-то сказал, что хорошо бы Шерберна линчевать. И примерно через минуту все только об этом и говорили, и скоро сбились в толпу и пошли, вопя, как ошалелые, и срывая все бельевые веревки, какие попадались им на пути, – чтобы, значит, было на чем его вздернуть.