Поиск

Приключения Гекльберри Финна Глава XX. Что учинили наши аристократы в Парквилле

Наконец, взялись они и за нас, вопросы начали задавать: очень им хотелось узнать, почему это мы и плот укрываем, и сами днем прячемся вместо того, чтобы плыть – уж не беглый ли Джим? А я говорю:

– Господи-боже! Да разве беглый негр побежал бы на юг ?

Они согласились: нет, на юг не побежал бы. Нужно было придумать для них какое-то объяснение, ну я и начал:

– Наша семья в Миссури жила, в Пайке, там я и родился, а родные мои почти все перемерли, только и остались что я, да папа, да братик Айк. И папа решил бросить те места, спуститься вниз и поселиться у дяди Бена, у которого свой домик около реки, милях в четырех ниже Орлеана. Однако папа был бедный, еще и долгов понаделал, и когда он по ним расплатился, у нас осталось всего-навсего шестнадцать долларов да наш негр, Джим. На такие деньги четырнадцать сотен миль не проплывешь, ни на палубе, ни еще как. Но только, когда паводок начался, папе удача улыбнулась – он вот этот плот в реке выловил, и мы сообразили, что сможем на нем до Орлеана спуститься. Правда, удача ему улыбалась недолго, потому как однажды ночью столкнулись мы с пароходом, и тот отломал у нашего плота нос, а мы все попрыгали за борт и нырнули, чтобы под колесо не попасть. Я и Джим, мы-то вынырнули, ну а папа пьяненький был, а брату моему, Айку, только-только четыре года стукнуло, ну оба они на дне и остались. Вот, а в следующую пару дней нам просто проходу не давали, то и дело подплывали в лодках люди и пытались отнять у меня Джима, говорили, что он, наверное, беглый. Ну мы и перестали днем на реке показываться, ночью-то к нам цепляться некому.

Герцог говорит:

– Ладно, дайте мне время, а уж я соображу, как нам устроиться, чтобы можно было и днем плыть, если охота придет. Обдумаю это дело как следует и разработаю план, который все уладит. А сегодня на острове посидим, потому что проплывать мимо здешнего городишки при свете дня – это, знаете ли, здоровью вредить.

Ближе к ночи небеса затянуло тучами и стал собираться дождь: по краю неба то и дело полыхали зарницы, листья на деревьях затрепетали, – ясно было, что гроза надвигается не шуточная. Так что герцог с королем залезли на плот, чтобы осмотреть наш шалаш, выяснить, какие там постели. Я-то спал на соломенном тюфяке, а вот у Джима постель была похуже – тюфяк, набитый обвертками кукурузных початков, а в таком непременно кукурузные кочерыжки попадаются, и они впиваются человеку в бока, а стоит ему повернуться, обвертки шуршат, точно он по груде сухой листвы катается, – шум стоит такой, что человеку заснуть ну никак не возможно. Ну и вот, герцог решил, что он на моем тюфяке спать будет, однако король с ним не согласился. Говорит:

– По моим понятиям, различие наших санов предполагает, что спать на кукурузном тюфяке мне не к лицу. Его надлежит занять вашей милости.

Мы с Джимом испугались, думаем, сейчас они переругаются, и потому сильно обрадовались, когда герцог сказал:

– Такова моя участь – быть втоптанным в грязь железной пятой тирании. Несчастья сломили мой высокий некогда дух. Я уступаю вам, я покоряюсь – такова, повторяю, участь моя. Я одинок в этом мире, страдание мой удел, и я готов сносить его.

Как только стемнело, мы отплыли. Король велел нам держаться середины реки и не зажигать огня, пока мы не уйдем от городка подальше вниз. Скоро показалась горстка огней – городок, понятное дело, – мы прошли примерно в полумиле от него. Спустившись на три четверти мили, мы вывесили сигнальный фонарь, а около десяти началась гроза – ветер, гром, молнии, все, как полагается, – и король приказал нам нести вахту, пока погода не наладится, а сам заполз вместе с герцогом в шалаш и спать завалился. Моя вахта начиналась после двенадцати, однако я не стал бы спать, даже если б моя постель осталась свободной, потому как такие бури не каждый день случаются и даже не раз в неделю, что нет, то нет. Господи, как же выл тогда ветер! И через каждую секунду-другую ослепительный свет обливал беляки на полмили вокруг, и мы различали посеревший от дождя остров и деревья, мотавшиеся на ветру; а после – хрясь ! и – бум! бум! бум-бурубум-бу-бум-бум-бум – гром, рокоча, раскатывался по небу и затихал и тут же – рррраз ! – новая молния и новый громовый удар. Время от времени, через плот перекатывалась, едва не смывая меня, волна, но я же все равно голый был и потому ничего против не имел. А топляков да коряг мы не боялись – молния сверкала, пролетая по небу, так часто, что мы замечали их достаточно рано для того, чтобы отвернуть плот в ту или в эту сторону и проскочить мимо.

Я уже говорил, моя вахта приходилась на середину ночи, но меня к тому времени до того в сон клонить стало, что Джим вызвался отстоять первую ее половину, – на Джима в таких делах всегда положиться можно было. Я заполз в шалаш, однако король с герцогом до того там раскорячились, что мне пристроиться было негде, ну я и лег снаружи – дождь меня не пугал, он же теплый был, а волны шли уже не такие высокие. Правда, около двух они опять разгулялись, и Джим даже хотел разбудить меня, но передумал, решив, что они все-таки ничего мне не сделают. Вот тут он ошибся, – очень скоро накатил самый настоящий вал и смыл меня за борт. Джим чуть не помер со смеху. Я, кстати сказать, другого такого смешливого негра отродясь не встречал.

Я встал на вахту, а Джим улегся да тут же и захрапел, а там и гроза понемногу стихла и, как только показался первый домишко, в котором уже зажгли свет, я разбудил Джима, и мы завели плот в укромное место, чтобы переждать там день.

После завтрака король вытащил колоду старых, дрянненьких карт и они с герцогом уселись играть в «семь очков», по пять центов за кон. Однако вскоре карты им надоели, и они решили «разработать план кампании», как это у них называлось. Герцог порылся в своем саквояже, вытащил стопку печатных афишек и начал зачитывать их вслух. В одной говорилось, что «Прославленный доктор Арман де Монтаблан из Парижа» прочтет в таком-то месте «лекцию о френологической науке», такого-то (пробел) числа, такого-то (пробел) месяца, вход десять центов; а также «за двадцать пять центов начертит каждому желающему схему его натуры». Герцог сказал, что это он и есть, прославленный доктор. Еще одна афишка обращала его во «всемирно известного шекспировского трагика, Гаррика Младшего, из театра Друри-Лейн, Лондон». В других он носил другие имена и совершал всякие другие чудеса, например, отыскивал воду и золото с помощью «волшебной лозы», «снимал заклятия ведьм» и прочее. В конце концов, он и говорит:

– Однако ближе всего мне муза театра. Вы когда-нибудь выходили на сцену, а, величество?

– Нет, – отвечает король.

– Ну, ничего, скоро выйдете, ваше павшее величество, и трех дней не пройдет, – говорит герцог. – В первом же городке, какой нам подвернется, мы снимем зал и покажем поединок на мечах из «Ричарда Третьего» и сцену у балкона из «Ромео и Джульетты». Как вам такая мысль?

– Я, Билджуотер, всегда готов на любое дело, лишь бы оно денежки приносило, но, понимаете, я ж ни аза в комедиантстве не смыслю, да и в театре почти не бывал. Когда мой папа устраивал представления в нашем дворце, я еще слишком мал был. Как полагаете, сможете вы меня обучить?

– С легкостью!

– Ладно. Меня давно уж подмывает освоить что-нибудь новенькое. Давайте сейчас и начнем.

Ну, герцог объяснил ему, кто такой Ромео, а кто Джульетта, и сказал, что он привык к роли Ромео и потому Джульетту придется изображать королю.

– Но ведь, если Джульетта такая молоденькая девица, герцог, моя лысина и баки могут показаться людям странными.

– А, не волнуйтесь, здешние деревенские олухи об этом и не задумаются. И потом, знаете, вы же будете в костюме, а он все меняет. Джульетта стоит на балконе, наслаждается, перед тем, как в кроватку улечься, лунным светом, на ней ночная рубашка и ночной чепчик с оборочками. Вот они, костюмы-то.

И он вытащил из саквояжа три костюма из занавесочного ситчика – два, по его словам, изображали средневековые доспехи Ричарда III и того малого, с которым он подрался, а третий – длинную белую ночную сорочку из коленкора, к которой прилагался белый же чепчик с оборочками. Королю костюмчик понравился. Герцог достал книжку и прочитал всю сцену – роскошным таким голосом, − и при этом расхаживал гоголем по плоту, играя обе роли сразу, чтобы король понял, как оно делается, а после отдал ему книжку и велел вызубрить его роль наизусть.

За излукой, милях в трех от нее, обнаружился захудалый городишко, и после обеда герцог сказал, что придумал, как нам плыть при свете дня, не подвергая Джима опасности, − нужно только заглянуть в городок, чтобы все это обделать. Король решил ехать с ним, посмотреть, не подвернется ли какое прибыльное дельце. А поскольку у нас вышел запас кофе, Джим сказал, что хорошо бы и мне сплавать с ними в челноке и разжиться новым.

Приплыв в городок, мы не обнаружили никакого дыхания жизни; улицы его словно вымерли – пустые, тихие, как по воскресеньям. Наконец, отыскали мы на задворках больного негра, гревшегося на солнышке, и тот сказал, что все, кто не слишком мал, болен или стар, отправились на молитвенное собрание, происходившее милях в двух оттуда, в лесу. Король выспросил у негра, как туда добраться, и сказал, что, пожалуй, сходит, посмотрит, что там у них за собрание, и мне с ним пойти разрешил.

А герцог заявил, что ему нужна печатня. И он ее нашел и довольно скоро – над столярной мастерской: столяры, наборщики и прочие, все ушли на собрание, а двери в городишке, похоже, никогда не запирались. Печатня была грязная, замусоренная, на стенах, покрытых пятнами типографской краски, висели объявления с портретами лошадей и беглых негров. Герцог стянул с себя сюртук и сказал, что теперь он в своей стихии. Ну, а мы с королем отправились на молитвенное собрание.

Добрались мы туда примерно за полчаса – мокрыми от пота, потому что день был жуть какой жаркий. И увидели около тысячи человек, съехавшихся со всей округи, некоторые аж за двадцать миль притащились. В лесу куда ни глянь – повозки, фургоны, лошади, кормящиеся из корыт и перебирающие ногами, чтобы отогнать мух. Кое-где стояли навесы – четыре кола и кровля из веток, – под ними шла торговля лимонадом и пряниками, лежали груды арбузов, молодых кукурузных початков и прочего добра в этом роде.

Проповеди произносились под такими же навесами, только эти были побольше и вмещали много народа. Здесь стояли скамьи, сколоченные из горбыля, – по краям в нем просверлили дыры, а в них вбили палки, вот и получились ножки. Спинок у скамей не имелось. Проповедникам отводились высокие помосты, сооруженные на одном из концов каждого навеса. Женщины были в соломенных шляпках, некоторые в сермяжных платьях, некоторые в бумазейных, а некоторые, совсем молоденькие, в коленкоровых. Среди молодых мужчин попадались такие, что пришли сюда босиком, кое-кто из детишек был в одних только холщовых рубахах. Из старух многие вязали, а из молодых многие украдкой строили друг дружке глазки.

Под первым навесом, к которому мы подошли, проповедник читал гимн. Выкрикнет две строчки и все их тут же споют; получалось у них здорово, приятно было слушать, – так много людей и поют с таким воодушевлением; а проповедник тут же выкрикивал следующие две, и их тоже выпевали, ну и так далее. Люди расходились все пуще, пели все громче, так что под конец гимна кто-то уже стонал и плакал, а кто-то просто вскрикивал. Тогда проповедник приступил к проповеди и приступил не на шутку; он подскакивал то к одному боку помоста, то к другому, а после к самому краю, и склонялся над толпой, руки и тело его постоянно пребывали в движении, слова он выкрикивал во все горло, а иногда поднимал перед собой Библию, раскрывал ее и поворачивал туда-сюда, вроде как всем напоказ, крича: «Вот он, медный змий в пустыне! Взгляни на него и останешься жив[ИСБ1] !». И люди кричали в ответ: «Слава! Ами-инь! ». А проповедник все продолжал, и многие уже стонали, и плакали, и повторяли «аминь»:

– О, придите на скамью скорбящих! придите, черные от греха! (Аминь! ) придите, недужные и обиженные! (Аминь! ) придите, увечные, хромые и слепые[ИСБ2] ! (Аминь! ) придите, бедные и нищие, погрязшие в грехе! (Ами-инь! ) придите, изнуренные, и нечистые, и страждущие! – придите, унылые духом[ИСБ3] ! придите, сокрушенные сердцем[ИСБ4] ! придите в рубище, грехе и грязи! воды очищения ждут вас, дверь отверста на небе[ИСБ5] – о! вступите в нее и узнайте покой! (Ами-инь! Слава, слава, аллилуйя! ).

Ну и так далее. Разобрать слова проповедника было уже невозможно из-за воплей и рыданий. Повсюду в толпе люди вскакивали на ноги и изо всех сил, с текущими по щекам слезами, пробивались к скамье скорбящих; а когда все передние скамьи заполнились скорбящими, они запели, зарыдали, стали по соломе кататься – бедлам да и только.

Ну вот, я и глазом моргнуть не успел, как и король вопить принялся, да еще и громче всех, а после пробился к помосту и стал упрашивать проповедника, чтобы тот позволил ему обратиться к народу, – тот и позволил. И король стал рассказывать, как он был пиратом – тридцать лет пиратствовал по всему Индийскому океану, – и как прошлой весной его команда почти вся полегла в сражении, и он вернулся на родину, чтобы набрать новых людей, а нынешней ночью его, слава Всевышнему, обобрали и ссадили с парохода на берег без цента в кармане, но он этому только рад; это, дескать, самая большая радость из тех, какие когда-либо выпадали ему на долю, потому что теперь он стал другим человеком и счастлив впервые в жизни, и хоть он наг и нищ, но прямо сию минуту отправится назад, на Индийский океан, и посвятит остаток жизни стараниям наставить пиратов на путь истинный; ибо он может делать это лучше любого другого, потому как знаком со всеми пиратскими шайками океана; и хоть без денег добираться туда ему придется долго, но он все равно отправится в путь и каждый раз, обратив пирата в истинную веру, будет говорить ему: «Не благодари меня, я этого не заслужил, все заслуги принадлежат славным жителям Поквилля[ИСБ6] , устроившим молельное собрание, – побочным братьям и благодетелям рода человеческого, – и вот этому славному проповеднику, лучшему другу пиратов!»

Тут он залился слезами и все остальные тоже. Потом кто-то закричал: «Давайте устроим для него сбор, давайте сбор устроим!». С полдесятка людей повскакало на ноги, чтобы начать собирать деньги, но тут кто-то еще крикнул: «Пусть лучше он обойдет нас с шляпой!». Все согласились с этим и проповедник тоже.

Ну, король и обошел всю толпу, промокая шляпой глаза и благословляя, и превознося, и благодаря людей за их доброту к далеким, бедным пиратам; и время от времени самые хорошенькие девушки, по щекам которых катили слезы, подходили к нему и просили дозволения поцеловать его на память, и он каждый раз дозволял, а некоторых даже сам обнимал и целовал раз по пять, по шесть, – а потом ему предложили остаться в городке на неделю, и все наперебой стали просить его пожить в их домах, говоря, что сочтут это за честь, однако король отвечал, что, поскольку сегодня последний день молитвенного собрания, он уже никакой пользы принести здесь не сможет, а кроме того, ему не терпится поскорее отправиться на Индийский океан и приступить к трудам своим среди пиратов.

Когда мы вернулись на плот и король сосчитал выручку, оказалось, что он огреб аж восемьдесят семь долларов и семьдесят пять центов. Да он еще и увел из-под какого-то фургона – пока мы лесом назад шли – трехгаллонную бутыль виски. Король сказал, что, с какой стороны ни взгляни, а это был лучший из дней его миссионерской деятельности. Сказал, что, когда подворачивается случай облапошить молитвенное собрание, туземцы по сравнению с пиратами – это просто как нет ничего.

Герцог-то полагал, что это он заработал хорошие деньги, но после возвращения короля мнение свое изменил. Он набрал и отпечатал для фермеров два маленьких объявления о продаже лошадей и содрал с них четыре доллара. А кроме того, набрал на десять долларов объявлений для газеты и сказал, что возьмет за них те же четыре доллара, если ему заплатят вперед – и ничего, заплатили. Подписка на газету стоила два доллара в год, однако герцог принял три подписки, взяв по полдоллара, и все на тех же условиях – деньги вперед; с ним хотели расплатиться, как оно заведено, дровами и луком, но он сказал, что пару дней назад приобрел концерн и теперь нуждается в наличности, потому и снизил стоимость подписки до последних пределов. А еще он набрал маленький стишок, который сам сочинил, из головы – три строфы, красивые такие и грустные, – назвался стишок «Топчи же, хладный мир, страдающее сердце», – и оставил весь набор в типографии, хоть сейчас в газете печатай, совсем ничего за это не взяв.

Следом он показал нам еще одно объявленьице, которое отпечатал опять-таки задаром, потому что оно предназначалось для нас. Это была картинка, изображавшая беглого негра, который нес на плече палку с привязанным к ней узелком, под негром значилось: «Награда 200 долларов». А все приметы беглеца относились к Джиму и описывали его точка в точку. В объявлении было сказано, что он прошлой зимой сбежал с плантации Сент-Жак, находящейся на сорок миль ниже Нового Орлеана, и, скорее всего, направляется на север, а всякий, кто изловит его и привезет назад, получит вознаграждение, плюс оплату всех расходов.

– С завтрашнего дня, – говорит герцог, – мы сможем плыть и днем, коли нам захочется. А если увидим, что к нам кто-то направляется, так всегда успеем связать Джима веревкой по рукам и ногам, засунуть его в шалаш, показать это объявление и сказать, что поймали его в верховьях реки, а сами мы люди бедные, денег на пароход у нас нет, вот мы и заняли плот у друзей и теперь плывем за наградой. Конечно, цепи и кандалы смотрелись бы на Джиме куда лучше, однако они не вязались бы с нашими увереньями в бедности. Примерно как драгоценные украшения. А веревки сойдут в самый раз, – следует выдерживать единство стиля, как говорим мы, артисты.

Все мы сказали, что герцог это очень умно придумал – и вправду ведь, теперь можно будет и днем плыть. И решили, что лучше уйти этой ночью на столько миль, на сколько удастся, от городка – от шума, который наверняка наделает в нем работа герцога в печатне, – а потом можно будет плыть, когда нам захочется.

Затаились мы в зарослях и до десяти вечера носу из них не высовывали, а после поплыли, держась подальше от городка, и, пока он не скрылся из виду, даже фонарь не вывешивали.

Когда Джим в четыре утра позвал меня на вахту, то спросил:

– Как по-твоему, Гек, много нам еще королей по пути подвернется?

– Нет, – отвечаю, – это навряд ли.

– Ну и хорошо, – говорит он, – и правильно. Два-три короля оно еще куда ни шло, но больше – нет уж, спасибо. Этот-то наш уж больно надираться горазд, да и герцог не многим лучше.

Оказывается, Джим попросил короля поговорить с ним по-французски, хотел послушать, на что это похоже, а тот сказал, что уже очень давно живет в нашей стране и столько изведал бед, что весь французский язык забыл насовсем.