Поиск

Приключения Гекльберри Финна Глава XIV. Так ли уж мудр был царь Соломон?

Поднявшись поутру, мы перебрали добычу, взятую бандой на пароходе, – там были башмаки, одеяла, одежда и уйма других вещей, и множество книг, и подзорная труба, и три коробки сигар. Такого богатства мы отродясь в руках не держали. И прежде всего, сигар. Всю вторую половину дня мы провалялись в лесу – то разговаривали, то я книжки читал, в общем, было здорово. Я рассказал Джиму, как все происходило на пароходе, а после на переправе, сказал, что вот это и есть приключение; а Джим ответил, что он этими приключениями по горло сыт. Сказал, что, когда я полез в палубную надстройку, а он дополз до плота и увидел, что тот исчез, так чуть не помер, потому как рассудил: куда ни кинь, ему везде клин выходит; если его не спасут, он утопнет, а если спасут, так мигом отправят обратно в город, чтобы награду за него получить, и уж тогда-то мисс Ватсон наверняка продаст его на Юг. Конечно, он был прав, он вообще почти всегда был прав, голова у него ух как варила – для негра, то есть.

Я долго читал Джиму вслух про царей, королей, и герцогов, и графов и про то, как фасонисто они одевались, сколько в них было шику, и как они называли друг друга «ваше величество», да «ваша милость», да «ваше лордство» и тому подобное, а чтобы просто «мистер» сказать, так это ни-ни. У Джима аж глаза на лоб вылезли, до того ему было интересно. А потом он и говорит:

– Вот не знал, что их так много. Я и не слыхал про них никогда, разве что про старого царя Соллермана, да еще на картах портреты видел, если, конечно, там настоящие короли. А сколько ж они получают?

– Получают? – говорю, – да если им захочется, они могут хоть тысячу долларов в месяц получать. Сколько хотят, столько и получают, тем более все и так ихнее.

– Здорово, верно? А чего им делать приходится, а, Гек?

– Им-то ? Ничего не приходится. Нашел о чем говорить! Сидят себе на месте и все.

– Да неужели?

– А то. Сидят и сидят, – ну, разве, война где начнется, тогда воевать идут. А так, просто баклуши бьют, или с соколами охотятся, или еще… чш!... ты слышал?

Мы побежали к берегу, оглядели реку – нет, ничего, это колеса парохода, обходившего мыс, по воде шлепали, – и вернулись назад.

– Да, – говорю я, – а иногда, если уж совсем невмоготу от скуки станет, король или там царь начинает к парламенту придираться и чуть что не по нем, сейчас головы рубит. Хотя большую часть времени короли да цари в гареме торчат.

– Где-где?

– В гареме.

– В каком таком гареме?

– Ну, это место такое, где они жен держат. Ты что, про гарем не слышал? Он и у царя Соломона имелся – у него ж миллион жен было, без малого.

– А, ну да, верно – я и забыл совсем. Гарем, это, я так понимаю, навроде пансиона. А при нем еще, наверное, детская есть, вот где шуму-то! Да и жены, небось, все время собачатся, тоже гвалту не оберешься. А говорят еще, что мудрее Соллермана никого на свете не было. Чего-то мне не верится. Потому как – разве стал бы мудрый человек жить все время в таком тарараме? Нет, не стал бы. Мудрый бы, тогда уж, построил котловую фабрику, да и ходил бы в нее, когда ему отдохнуть приспичит.

– Ну нет, он все равно мудрее всех был, мне так сама вдова говорила.

– Не знаю я, чего там говорила вдова, а только не был он мудрым и все тут. Уж такие глупости вытворял, каких я не видал никогда. Помнишь, как он того младенца собрался пополам разрубить?

– Да, мне вдова и про это рассказывала.

– Ну так ! Глупее этого можно чего-нибудь придумать? Вот погоди минутку. Допустим, вон тот пень, вон тот, – это одна из женщин, ты – другая, я – Соллерман, а эта долларовая бумажка – младенец. Каждая женщина уверяет, что младенец ее. И что я делаю? Обхожу ихних соседей, выясняю, чья это бумажка, и отдаю ее хозяйке, все чин чином, да? – смышленый-то человек ведь так бы и поступил, верно? Ну уж нет, я этот доллар пополам рву и отдаю каждой женщине по половинке. Вот это Соллерман и с младенцем проделать собирался. А теперь ты мне скажи: нужна тебе половинка доллара? Сможешь ты на нее хоть что-то купить? А половинка младенца, она на что годится? Да я бы и за миллион таких половинок ни цента не дал.

– Погоди, Джим, ты просто не понял, в чем тут суть, – черт, да ты к ней и на тысячу миль не подошел.

– Кто? Я? Поди ты! Ты мне про суть не рассказывай. Я если вижу что толковое, так и понимаю – оно толковое, а в этом деле толк и рядом не лежал. Женщины-то не о половинке младенца спорили, а о целом, и если человек надумал помирить их, выдав каждой по полмладенца, так значит у него в башке хоть шаром покати. Нет, ты мне про Соллермана не толкуй, Гек, я его как облупленного знаю.

– Да говорю ж я тебе, ты самой сути не понял.

– Пошла бы она, твоя суть. Я если чего знаю, то уж знаю накрепко. Я тебе так скажу, настоящую суть надо совсем в другом месте искать. Настоящая в том, как этого твоего Соллермана воспитали. Ты возьми человека, у которого ребенок всего один, – да хоть и двое, – станет он младенцами налево-направо разбрасываться? Не станет, потому как ему это не по карману. Уж он-то понимает : детишек ценить надо. А теперь возьми такого, у которого по дому пять миллионов младенцев ползают, это ж совсем другое дело. Ему что младенца пополам разрубить, что кошку, все едино. Так и так их целая куча останется. Младенцем больше, младенцем меньше, – велика Соллерману разница, плевать он на них на всех хотел!

Никогда я такого негра не видел. Если вобьет себе что в башку, – считай, все, обратно не выбьешь. Отрастил на Соломона зуб, какого я ни у одного негра не встречал. Ну я и затеял разговор про других царей с королями, ну его, думаю, совсем, Соломона-то. И рассказал Джиму про Людовика Шестнадцатого, которому во Франции давным-давно голову отрубили, и про его мальчишку, которого все дольфином называли, – как он должен был стать королем, да только его сцапали и посадили в тюрьму, там он, сказывают, и помер.

– Бедный мальчик.

– Правда, некоторые говорят, что он оттуда выбрался – сбежал и в Америку уехал.

– Вот это хорошо. Только ему тут одиноко, наверное, королей-то у нас нет – или есть, а, Гек?

– Нет.

– Тогда он и работы хорошей не найдет. Чего же он делать-то станет, а?

– Ну, не знаю. Может, в полицию устроится, а может, станет людей учить как по-французски говорить.

– Погоди, Гек, а разве французы не по-нашему говорят?

– Нет , Джим, если бы ты их услышал, то ни одного слова не понял бы – ни единого!

– Ах, чтоб я пропал! Это как же такое случилось-то?

– Не знаю, но только так оно и есть. Я как-то наткнулся в одной книжке на ихнюю тарабарщину. Вот представь, подходит к тебе человек и говорит: «Бурли-во-френци» – что бы ты подумал?

– Да я бы и думать ничего не стал. Проломил бы ему башку и все – если, конечно, он не белый. Негру я ни одному так обзываться не позволю.

– Ну и глупо, потому что никак он тебя не обзывал. Он просто поинтересовался: умеешь ты по-французски разговаривать.

– Черт, а чего ж он так и не спросил ?

– А он как раз и спросил . Французы так об этом и спрашивают.

– Ну, это уж просто смешно, я про такое и слушать больше не желаю. Чушь какая-то.

– Послушай, Джим, кошка по-нашему говорить умеет?

– Нет, не умеет.

– А корова?

– И корова не умеет.

– А по-коровьему кошка говорит – или корова по-кошачьему?

– Обе не говорят.

– Выходит, это и правильно, и естественно, что говорят они по-разному, так?

– Конечно.

– И правильно, и естественно, что говорят они не по-нашему.

– Правильно, а то как же?

– Ну вот, разве не выходит тогда, что и для француза правильно и естественно не по-нашему говорить? Ответь-ка.

– Кошка она кто, человек? А Гек?

– Нет.

– Тогда какой же ей смысл по-человечьи разговаривать? А корова разве человек? – или она кошка?

– Ни то, ни другое.

– Значит, и не ее это дело – по-кошачьи говорить или по-нашему. Ну а француз, он кто – человек?

– Человек.

– Вот видишь ! Какого же тогда черта он-то по-человечьи не говорит? Ответь-ка, Гек!

Я понял, что только воздух попусту сотрясаю – все равно негра спорить по-людски не научишь. И бросил это дело.