Поиск

Приключения Гекльберри Финна Глава XII. «От добра добра не ищут»

Было, наверное, около часу, когда мы, наконец, оказались ниже острова, – плот наш полз еле-еле. Если бы лодка нагнала нас, мы перескочили бы в челнок и рванули к иллинойскому берегу, но лодка не появилась, и слава Богу, потому как мы даже не подумали уложить в челнок ружье, донки, еду какую-нибудь. Мы так спешили, что вообще ни о чем не думали. Хотя держать все на плоту, было, конечно, глупо.

Я рассчитывал, что те двое, как приплывут на остров, наверняка найдут разведенный мной костер, а после просидят всю ночь невдалеке от него, поджидая Джима. Ну, так или иначе, за нами они не погнались и, если мой костер их все же не одурачил, то я в этом не виноват. Я сделал, чтобы надуть их, все что мог.

Едва начало светать, мы пристали к стрелке у большого изгиба иллинойского берега, нарубили тополевых веток и завалили ими плот, чтобы он казался издали заросшей впадиной в песке. Стрелка – это такая длинная наносная коса, и наша поросла тополями, частыми, как зубья бороны.

Миссурийский берег был в тех местах гористым, иллинойский порос густым лесом, а самая быстрина шла близко к миссурийскому, поэтому мы не боялись, что кто-нибудь проплывет вблизи нас. Мы пролежали на стрелке весь день, наблюдая за плотами и пароходами, шедшими под миссурийским берегом, и за теми, что с натугой поднимались вверх по середине огромной реки. Я уже передал Джиму мой разговор с женщиной, и он сказал, что она очень умная, что если бы она нас искать взялась, то не стала бы сидеть в засаде у моего костра, нет, сэр, она прихватила бы с собой собаку. Ладно, говорю, а чего ж она тогда мужу насчет собаки не сказала? Джим ответил, что об заклад биться готов, – ко времени, когда мужчины собрались отплыть на остров, ей это уже пришло в голову и она отправила их обратно в город, за собакой, потому-то они время и потеряли, а иначе мы не сидели бы сейчас на косе милях в шестнадцати-семнадцати ниже города – нет, сэр, нас бы уже свезли в этот самый город. Я ответил на это, что не изловили нас – и ладно, а уж по какой такой причине, мне оно без разницы.

Как только начало смеркаться, мы высунули головы из тополевой рощи и оглядели реку – ни вверху, ни внизу никого видно не было, поэтому Джим снял несколько досок плотового настила и соорудил из них уютный такой шалашик, в котором мы могли укрываться от ветра и дождя, да и вещи наши хранить, чтобы они не намокали. Он и пол в шалаше настлал, примерно на фут возвышавшийся над плотом, так что волны, которые пароходами поднимаются, не могли захлестывать наши одеяла и прочее имущество. В центре шалаша мы насыпали дюймов на пять-шесть земли и обложили ее, чтобы не рассыпалась, бортиком, – теперь можно было, если наступит мокреть или холод, разводить в шалаше костерчик, и никто его с реки не заметит. Еще мы сделали запасное рулевое весло, – на случай, если те, что у нас уже были, зацепятся за топляк и сломаются или еще что. А на носу плота закрепили короткую палку с развилкой и повесили на нее старый фонарь, – мы думали зажигать его всякий раз, как увидим идущий с верховьев пароход, чтобы он на нас не налетел; если пароход шел снизу, фонарь зажигать не требовалось, – ну, разве что пароход отмель огибал, – однако вода стояла еще так высоко, что низинные берега оставались под ней, и низовые пароходы старались уйти со стрежня туда, где течение было потише.

Во вторую ночь мы плыли часов семь или восемь, проходя за час больше четырех миль. Ловили рыбу, разговаривали, время от времени окунались, чтобы отогнать сон, в воду. Огромная, спокойная река величаво несла нас на себе, а мы лежали, глядя на звезды и временами нам даже разговаривать не хотелось, да и смеялись мы редко – так, похмыкаем немного и все. Погода стояла замечательная, а происшествий никаких не случилось – ни в ту ночь, ни в следующую, ни в следующую за ней.

Что ни ночь, мимо нас проплывали города, некоторые из них, стоявшие далеко от реки, на склонах черных холмов, выглядели всего лишь скопищами ярких огней – ни одного дома мы с воды разглядеть не могли. На пятую ночь мы миновали Сент-Луис, походивший на огромный, залитый светом мир. В Санкт-Петербурге говорили, что людей в Сент-Луисе живет тысяч двадцать-тридцать, но я в это не верил, пока не увидел в два часа тихой ночи великолепный разлив его огней. И ведь ниоткуда не долетало ни звука, все в городе спали.

Каждый вечер мы часов около десяти приставали у какого-нибудь городка, я сходил на берег, покупал центов на десять-пятнадцать муки, или грудинки, или еще какой еды, а порой, если мне попадалась запозднившаяся курица, прихватывал и ее. Папаша всегда говорил: увидишь где курицу – бери; если она не пригодится тебе, пригодится кому-то другому, а доброе дело человеку непременно зачтется. Я, правда, не помню случая, чтобы курица не пригодилась самому папаше, но так уж он говорил.

А по утрам, перед рассветом, мы останавливались у какого-нибудь кукурузного поля либо огорода, и я заимствовал у его хозяина арбуз, или дыню, или тыкву, или несколько початков молодой кукурузы, – в общем, что попадется. Тот же папаша уверял, что заимствование не грех, если ты твердо решил когда-нибудь потом заплатить за взятое; но с другой стороны, вдова говорила, что никакое это не заимствование, а благовидное название воровства, и что порядочные люди так не поступают. Джим, когда я рассказал ему об этом, заявил, что он это дело так понимает: и вдова отчасти права, и папаша тоже, а потому самое для нас лучшее – составить список того, что мы могли бы позаимствовать, выбрать в нем два-три названия и сказать: вот это мы больше заимствовать нипочем не станем, после чего все остальное можно будет тянуть со спокойной совестью. Мы с ним целую ночь проспорили, плывя по реке, все пытались понять, от чего нам лучше отказаться – от арбузов, от канталуп, от прочих дынь, от чего? И к рассвету договорились самым удовлетворительным образом, решив никогда больше не брать яблок-дичков и хурмы. До этого нам совесть, ну никак покоя не давала, а тут сразу и угомонилась. Да и я тоже нашим решением остался доволен, потому как дички эти – изрядная гадость, а хурме еще все равно два-три месяца поспевать надо было.

Время от времени нам удавалось подстрелить утку, которая либо слишком рано просыпалась, либо спать ложилась слишком поздно. Так что, в общем и целом, жили мы как у Христа за пазухой.

На пятую после Сент-Луиса ночь разразилась буря – гром, молнии, дождь как из ведра. Мы укрылись в шалаше, решив, что плот сможет и сам о себе позаботиться. При вспышках молний мы различали впереди прямое русло реки и скалистые утесы по обоим ее берегам. А потом я и говорю: «Вот те и на, Джим, посмотри-ка!». Это я увидел разбившийся о скалу пароход. Нас прямо на него и несло. Снова ударила молния и мы увидели все как на ладони. Пароход накренило так, что из воды торчала только часть его верхней палубы, и когда снова сверкнула молния, мы ясно увидели оттяжку трубы, большой колокол и стул под ним, с висевшей на его спинке фетровой шляпой.

Ночь, гроза, все вокруг выглядит так таинственно – да любой мальчишка, оказавшийся здесь и увидевший посреди реки скорбный, потерпевший крушение, всеми брошенный пароход, почувствовал бы то же, что я. Ну я и говорю:

– Давай на него заберемся, Джим.

Он поначалу уперся намертво. Говорит:

– Ну уж нет, не полезу я на эту развалюху. Нам и без нее хорошо, а от добра добра не ищут, так и в Писании сказано. На нем, небось, и сторожа оставили.

– Ты бы еще к бабушке своей сторожа приставил, – говорю я. – Там же только и осталось над водой, что палубная надстройка да рулевая рубка, по-твоему, станет кто-нибудь в такую ночь рисковать ради них жизнью? Тем более что пароход того и гляди пополам переломится в весь на дно уйдет.

На это Джиму возразить было нечего, ну, он и пробовать не стал.

– И потом, – говорю я, – а вдруг в капитанской каюте что ценное найдется? Сигары, скажу я тебе, по пять центов штука стоят и все наличными. Капитаны пароходов – люди состоятельные, шестьдесят долларов в месяц получают, им, знаешь ли, если какая вещь приглянулась, они на цену не смотрят. Достань-ка лучше свечу, Джим, мне покоя не будет, если я не обшарю эту посудину. Думаешь, Том Сойер проплыл бы мимо нее? Да ни за какие коврижки. Он назвал бы это приключением, вот что он сделал бы, и залез бы на этот пароход, даже если б ему жить на свете всего один день оставалось. А уж шуму наделал бы! Том Сойер развернулся бы тут, будь здоров. Ты бы решил, что это Христофор Колумб царствие небесное открывает. Эх, жаль, нет с нами Тома Сойера.

Джим поворчал-поворчал и сдался. Сказал только, что на пароходе нам лучше помалкивать, а если и говорить, то шепотом. Тут молния снова осветила его, мы ухватились за грузовую стрелу правого борта и привязали к ней плот.

Крен у палубы был тот еще. Мы кое-как, нащупывая ногами пол, начали перебираться на левый борт, к палубной надстройке, и все шарили перед собой руками, чтобы не налететь на одну из оттяжек, их же в такой темнотище никак разглядеть было нельзя. Потом наткнулись на световой люк, перебрались через него, а сделав еще шаг, оказались перед распахнутой дверью капитанской каюты и, черт меня подери! – увидели в дальнем конце палубной надстройки свет и в ту же секунду услышали чьи-то негромкие голоса.

Джим зашептал, что у него живот со страху свело и что нам лучше уйти. Я говорю, ладно, собираюсь повернуть обратно к плоту, и тут вдруг слышу, как один из этих голосов с подвыванием таким произносит:

– Ой, не надо, мужики, пожалуйста, клянусь вам, я не донесу!

А другой отвечает, да громко так:

– Врешь, Джим Тернер. Ты такие штуки и раньше выкидывал. Тебе всегда хотелось заграбастать побольше и всегда удавалось, потому что ты грозился, что иначе на всех донесешь. Ну так на этот раз у тебя перебор вышел. Ты самый гнусный, самый коварный пес, какой только есть в нашей стране.

Джим уже заковылял к плоту. А меня любопытство разобрало, я сказал себе: теперь-то Том Сойер нипочем не ушел бы, ну и я не уйду, пока не узнаю, что здесь происходит. В общем, встал я на четвереньки и в темноте пополз по коридорчику в сторону кормы – и полз, пока между мной и поперечным коридором надстройки не осталась всего одна каюта. И вижу, лежит на полу мужчина, руки у него связаны, ноги тоже, а над ним стоят двое других – один фонарь держит, тусклый такой, а второй пистолет. И этот второй целит из пистолета в лоб тому, который лежит, и говорит:

– Так и подмывает пальнуть! Да оно и следовало бы, подлая ты вонючка.

А тот, который лежит, весь трясется и просит:

– Не надо, Билл; я, ей-богу, не донесу.

И всякий раз, как он повторяет это, мужчина с фонарем усмехается и говорит:

– Это точно, не донесешь ! Большей правды ты в жизни своей не говорил.

А потом он сказал:

– Ишь, как он нас упрашивает! А не справься мы с ним да не свяжи, обоих убил бы. И за что? А ни за что. Только за то, что мы хотели получить честную долю нашей добычи. Ну ладно, Джим Тернер, я так понимаю, больше тебе никому грозить не доведется. Убери пистолет, Билл.

А Билл отвечает:

– Ну уж нет, Джейк Паккард. Я за то, чтобы прикончить его – разве не убил он вот так же старика Хатфилда, разве не заслужил смерти?

– А вот я не хочу его убивать и имею на это причину.

– Благослови тебя Бог за такие слова, Джейк Паккард! Век их не забуду! – говорит лежащий и вроде как всхлипывает.

Паккард на него никакого внимания не обратил, а повесил фонарь на гвоздь и пошел туда, где засел в темноте я, и Билла за собой поманил. Я, как мог быстро, прополз, пятясь, точно рак, ярда два, да ведь при таком наклоне пола приличной скорости не разовьешь и потому я, испугавшись, что кто-то из них наступит на меня в темноте и сцапает, заполз в ближайшую каюту. Паккард шел, придерживаясь в темноте за стену коридора, а как поравнялся с моей каютой, то и говорит:

– Ага – зайдем-ка сюда.

И зашел, и Билл за ним. Я к этому времени уже успел взлететь на верхнюю койку и забиться в угол, сильно раскаиваясь в моей любознательности. А они стояли совсем рядышком, ухватившись за край этой койки, и разговаривали. Видеть я их не мог, но где они стоят, знал, потому что от обоих разило виски. Хорошо хоть, я-то виски не пью, – впрочем, сейчас это было без разницы, они меня все одно не унюхали бы, потому что я не дышал. Слишком был перепуган. Да и опять же, слушая такой разговор, не больно-то подышишь. Беседовали они негромко, серьезно. Биллу хотелось убить Тернера. Он говорит:

– Он клянется, что не донесет, но ведь донесет обязательно. Даже если мы сейчас отдадим ему обе наши доли, это ничего не изменит, мы ж с ним уже поцапались, да и досталось ему от нас прилично. Как только мы окажемся на берегу, он тут же властям настучит, уж ты мне поверь. Поэтому я за то, чтобы избавить его от всех горестей земных.

– Так ведь, и я тоже, – очень тихо произнес Паккард.

– Черт, а я уж решил, что ты против. Ну тогда порядок. Пойдем и прикончим его.

– Погоди минутку, я еще не все сказал. Послушай. Пуля вещь хорошая, но мы можем обойтись и без лишнего шума. Я вот о чем говорю: зачем нам с тобой петлю на шею примеривать, если можно обделать все по-другому, ничем не рискуя? Правильно?

– Ну еще бы. А как ты собираешься все устроить?

– Я думаю так: мы с тобой пошарим по кабинам, посмотрим, не проглядели ли чего, а после поплывем на берег и припрячем добро. И подождем. Думаю, и двух часов не пройдет, как эта посудина развалится окончательно и течение утащит ее обломки. Понимаешь? Он просто-напросто утонет и винить за это будет некого – кроме него самого. Я так понимаю, это гораздо лучше, чем убивать его. Я вообще не люблю людей без особой нужды убивать – это и неразумно, и безнравственно. Ведь так?

– Да, пожалуй, ты прав. А что если пароход не развалится и его не унесет течением?

– Ну, мы же можем подождать часика два, посмотреть, разве нет?

– Ладно, согласен. Пошли.

Они вышли из каюты, я тоже выскочил из нее, весь в холодном поту, и пополз к носу парохода. На палубе темно было, хоть глаз выколи, но я хриплым шепотом позвал: «Джим!», и он сразу же застонал совсем рядом со мной. Я и говорю:

– Скорее, Джим, не время дурака изображать да стонать. Тут целая шайка убийц собралась, и если мы не найдем их лодку и не пустим ее по течению, чтобы они не могли с парохода убраться, одному из них придется очень туго. А вот если мы ее найдем, так им всем туго придется, потому что они к шерифу в лапы попадут. Давай, поторапливайся. Я ищу с левого борта, ты с правого. Начнешь от плота и…

– О господи, господи! От плота ? Нет у нас больше плота, отвязался плот, уплыл, – а мы с тобой тут куковать остались!