Поиск

Приключения Гекльберри Финна Глава IX. Мертвый дом

Мне хотелось осмотреть одно место в самой середке острова, которое я обнаружил, когда обходил его; мы отправились туда и добрались до него довольно скоро – остров-то был всего три мили в длину и четверть в поперечнике

В том месте возвышался довольно длинный крутой холм или пригорок – футов в сорок высотой. Забрались мы на него не без труда, поскольку крутые бока пригорка были покрыты густыми зарослями. Мы обошли и облазили его сверху донизу и, в конце концов, отыскали большую каменную пещеру – почти под самой верхушкой, на склоне, который смотрел в сторону иллинойского берега. Места в пещере хватало – словно кто-то соединил, разломав стены, две, не то три комнаты, и Джим мог стоять в ней во весь рост. Да и прохладно там было. Джим сказал, что надо бы перенести сюда, не теряя зря времени, все мои вещи, но я возразил, что этак нам придется каждый день лазить то вверх, то вниз.

А Джим ответил, что, если мы хорошо спрячем челнок, а вещи перенесем в пещеру, то сможем прятаться в ней всякий раз, как кто-нибудь заглянет на остров, и никто нас здесь без собак не отыщет. И потом, сказал он, те пичуги предсказывали дождь, не хочу же я, чтобы все мое имущество промокло?

В общем, вернулись мы к челноку, поднялись по реке к месту, находившемуся вровень с пещерой и перетаскали в нее все вещи. Потом отыскали поблизости местечко, в котором можно было прятать за густыми ивовыми ветвями челнок. А после сняли с крючков несколько рыб, снова поставили закидушки и занялись готовкой.

Вход в пещеру был так широк, что хоть бочку закатывай, а с одной стороны от него имелось небольшое плоское возвышение – самое место для костра. Там мы его и развели, чтобы обед приготовить.

Ну, расстелили мы по полу одеяла, получилось что-то вроде ковра, да на них и поели. Все наши вещи мы сложили у дальней стены пещеры, чтобы они всегда под рукой были. Скоро снаружи потемнело, загремел гром, засверкали молнии, – выходит, правы оказались пичуги. И почти сразу хлынул дождь, да какой – настоящий ливень, – а ветра такого я отродясь не видывал. Хоть грозы летом и часто случаются. Стемнело настолько, что снаружи все выглядело черно-синим, а лило так, что мы даже ближние деревья различали с трудом, точно какую-то паутину ветвей; порывы ветра сгибали деревья, и они показывали нам бледный испод своей листвы, а за каждым порывом налетал сущий шквал, под которым деревья размахивали, будто обезумевшие, ветвями; ну а следом, когда синяя тьма совсем уж сгущалась, – фст ! – все заливалось сиянием, и мы различали верхушки деревьев, метавшиеся под грозовым ветром в сотнях ярдов от нас; но через секунду снова становилось темно, как в гробу, и слышался страшный треск, и с неба валились раскаты грома – такие, точно пустые бочонки скатывались по длинной лестнице в преисподнюю и подпрыгивали на каждой ступеньке.

– Вот здорово, Джим, – говорю я. – Век бы здесь просидел и не уходил никуда. Дай-ка мне еще рыбы и кусок горячей лепешки.

– Да, а кабы не Джим, тебя бы здесь не было. Сидел бы сейчас в лесу без обеда, да еще и промокший до костей, вот так-то, голубчик. Цыплята знают, когда дождик пойдет, и птахи лесные, понятное дело, тоже знают.

Река продолжала подниматься дней десять-двенадцать, пока наконец, не накрыла землю. В низинах острова и на иллинойском берегу стояла вода глубиной фута в три, в четыре. С этой стороны острова река разлилась на многие мили, но с другой ширина ее осталась прежней, с полмили, потому что миссурийский берег – это стена высоких утесов.

В дневное время мы плавали на челноке по всему острову. В гуще леса, под листвой, было холодно и темновато, даже если на небе сверкало солнце. Мы юлили между деревьями, хотя кое-где плети свисавшего с них дикого винограда оказывались такими густыми, что нам приходилось сдавать назад и искать другой путь. Ну вот, и на каждом иссохшем, сломанном дереве мы видели зайцев, змей и прочую живность; после того, как вода простояла на острове пару дней, все они стали почти ручными, потому что есть уж очень хотели – можно было подплыть к ним и по спинке погладить, но, правда, не змей с черепахами, те сразу в воду соскальзывали. На нашем пригорке их тоже было хоть пруд пруди. Мы могли бы, если б захотели, настоящим зверинцем обзавестись.

В один из вечеров мы изловили небольшой плот – из девяти бревен, обшитых сверху досками. Ширины в нем было футов двенадцать, длины пятнадцать-шестнадцать, а настил, ровный и крепкий, поднимался над водой дюймов на шесть, на семь. Днем мимо нас проплывали иногда хорошие бревна, но мы за ними не гнались – не хотели попасться кому-нибудь на глаза.

А как-то ночью, перед самым рассветом, – мы в это время вверху острова были, – смотрим, плывет к западному берегу острова каркасный дом. Двухэтажный, сильно накренившийся. Мы подплыли к нему, заглянули в одно из окон второго этажа – ничего не видать, слишком темно. Ну, мы привязали к дому челнок и посидели в нем, ожидая рассвета.

Рассвело быстро, дом еще до окончания острова не доплыл. Мы опять заглянули в окно, разглядели кровать, стол, два старых стула, множество валявшихся по полу вещей, висевшую на стене одежду. Что-то еще лежало на полу в дальнем углу комнаты, что-то похожее на человека. Джим и крикнул:

– Эй, там!

Оно не пошевелилось. Я тоже покричал, а потом Джим говорит:

– Этот человек не спит, он мертвый. Посиди здесь, я залезу, погляжу.

Ну, залез он, подошел к тому человеку, наклонился, оглядел его и говорит:

– Это покойник. Да, точно так, и голый к тому же. Ему кто-то в спину выстрелил. Я так понимаю, он тут дня два или три лежит. Залезай, Гек, только в лицо ему не смотри, уж больно оно страшное.

Мне не то что в лицо, даже в сторону покойника смотреть не очень-то хотелось. Джим забросал его всяким старым тряпьем, но мог бы и не стараться, я все равно смотреть не стал бы. По полу были раскиданы старые, засаленные карты, валялись бутылки из-под виски, пара масок из черной ткани, а стены были исписаны самыми что ни на есть срамными словами да нарисованными углем картинками. Еще на них висели два старых ситцевых платья, летняя шляпка, какое-то женское исподнее, ну и мужская одежда тоже. Мы кучу всего перетащили в челнок – мало ли что может пригодиться. На полу лежала старая, пестрая соломенная шляпа – по размеру судя, ее какой-то мальчик носил, – я и шляпу прихватил. Была еще молочная бутылка, заткнутая тряпочкой, чтобы ее младенец сосал. Мы и бутылку взяли бы, но она оказалась разбитой. А еще там стояли: старый, обшарпанный сундучок и кожаный ларчик с отломанной крышкой. Оба были открыты и в обоих ничего интересного не нашлось. Судя по тому, как все здесь было разбросано, люди покидали дом второпях, и большую часть своего барахла прихватить не успели.

Потому нам и достались: старый жестяной фонарь, мясницкий нож без черенка, новенький «Барлоу», которого ни в одной лавке дешевле, чем за два четвертака не купишь; жестяной подсвечник, и бутылочка из тыквы, и жестяная кружка, и драное стеганое одеяло, и ридикюль с иголками, булавками, комочком пчелиного воска, пуговицами, нитками и прочей ерундой, и топорик с гвоздями, и перемет толщиной в мой мизинец, с жуткого вида крючками на нем, и рулончик лосиной шкуры, и кожаный собачий ошейник, и подкова, и пузырьки с какими-то лекарствами, но без бирок; а когда мы уже собрались уходить, я нашел вполне сносную скребницу, а Джим старенький скрипичный смычок и деревянную ногу. Ремешки ее все до одного оторвались, а так хорошая была нога, правда, для меня слишком длинная, а для Джима коротковатая, – мы поискали было вторую, да так и не нашли.

В общем, если все вместе сложить, добыча нам досталась богатая. Ко времени, когда мы отчалили от дома, он успел спуститься на четверть мили ниже острова, да и рассвело уже совсем, поэтому я велел Джиму лечь на дно челнока и накрыл его стеганым одеялом, ведь если бы он просто сидел, кто угодно издали понял бы, что это негр. Я стал грести к иллинойскому берегу и челнок при этом еще на полмили вниз снесло. Однако до тихой прибрежной воды я добрался без приключений, никем не замеченным. И мы спокойно вернулись домой.