Поиск

Пираты южных морей Говард Пайл Глава II Призрак капитана Бранда

Трудно объяснить, с какой стати дурная слава падает на человека, если что-то плохое сотворил его дед, однако в нашем мире вообще очень мало справедливости, и зачастую люди, не проявляя особой разборчивости, не отказывают себе в удовольствии причинять страдания невинным вместо виноватых.
Хотя Барнаби Тру был хорошим, честным и послушным мальчиком, однако ему никогда не позволяли забыть, что он приходится внуком тому самому знаменитому пирату, капитану Уильяму Бранду, который после множества поразительных приключений (если уж верить расхожим преданиям и балладам, сложенным об этом человеке) был убит на Ямайке капитаном Джоном Мальо, командовавшим его кораблем сопровождения, галерой «Приключение».
Насколько мне известно, никто никогда не оспаривал тот факт, что вплоть до отправки Бранда на борьбу с пиратами южных морей его всегда считали честным и достойным уважения морским капитаном.
В экспедицию он отправился на «Королевском владыке», судне, снаряженном одним из самых добропорядочных купцов Нью-Йорка. Сам губернатор пожертвовал на сию операцию немалые средства и лично подписал полномочия Бранда. Потому, если сей несчастный и сбился впоследствии с пути истинного, то на это его наверняка подвигло величайшее искушение — ведь немало других людей вело себя отнюдь не лучше, если им подворачивался удобный случай в тех далеких морях, где было так легко взять множество дорогих товаров и остаться при этом безнаказанным.
Разумеется, все эти многочисленные предания и баллады превратили нашего капитана в самого страшного и нечестивого негодяя, какой только жил на свете. А если даже он и впрямь был таким, что ж, одному лишь Богу ведомо, как он страдал и какую цену заплатил за это, ибо сложил Бранд кости свои на Ямайке, а после отправления на «Королевском владыке» в то долгое злополучное плавание так и не увидел более ни свой дом, ни жену и дочь, оставив их в Нью-Йорке на попечение людей совершенно посторонних.
Когда он повстречал свою судьбу в гавани Порт-Ройяла, под его командованием находилось два корабля: «Королевский владыка», снаряженный для него в Нью-Йорке, и галера «Приключение», которую, по слухам, Бранд повстречал где-то в южных морях. С ними-то он и стоял более месяца в ямайских водах по возвращении с африканского побережья, ожидая новостей из дома, которые оказались весьма дурными, ибо к тому времени колониальные власти решительно настроились схватить Бранда и повесить его за пиратство, дабы отмыть свои руки, запятнанные прежними с ним делишками. Вполне возможно, что именно тогда наш капитан и рассудил, что наилучшим выходом для него было бы припрятать добытые нечестным путем сокровища где-нибудь в укромном уголке и по прибытии в Нью-Йорк попытаться договориться с властями о помиловании; это представлялось более разумным, нежели сразу же плыть в Америку с пиратскими трофеями, рискуя таким образом потерять и жизнь, и деньги.
Как бы то ни было, предание гласит, что капитан Бранд, его канонир, капитан Мальо и штурман «Приключения» вместе сошли на берег с сундуком денег (в таком славном дельце ни один из них не считал возможным доверять трем остальным) и закопали сокровища где-то на пляже в гавани Порт-Ройяла. Согласно тому же преданию, затем между ними вспыхнула ссора, и в качестве последнего аргумента капитан Мальо продырявил капитану Бранду голову, штурман же «Приключения» поступил точно так же с канониром «Королевского владыки», с той лишь разницей, что выстрелил тому в спину. После содеянного убийцы удалились, оставив под палящим солнцем два распростертых на песке тела в лужах собственной крови. И никто больше не знал, где спрятаны деньги — лишь эти двое, обошедшиеся со своими товарищами столь гнусно.
Весьма прискорбно иметь дедушку, закончившего свои дни подобным образом, однако согласитесь: вины Барнаби Тру в случившемся не было ни малейшей, равно как ничего не мог он и поделать, дабы предотвратить сие, учитывая то обстоятельство, что он не только еще не появился на свет, когда дед его ступил на стезю пиратства, но и был всего лишь годовалым младенцем, когда тот встретил свой трагический конец. И все же мальчишкам, с которыми Барнаби вместе ходил в школу, не надоедало дразнить его «пиратом» и изводить незамысловатой песенкой, в которой были следующие строчки:

Тру-ля-ля, тра-ля-ля,
Звали Бранд-пират меня.
Я плавал там и плавал сям,
Я всюду плавал по морям.
И душа моя грешна,
Другом был мне Сатана.

Конечно же, издеваться над беззащитным мальчиком — занятие весьма низкое, и Барнаби Тру частенько пускал в ход кулаки, вступая в драку с превосходящими числом мучителями, из-за чего порой являлся домой с расквашенным носом, и бедная мать со слезами обнимала своего несчастного отпрыска.
Впрочем, справедливости ради следует отметить, что Барнаби подвергался подобным издевательствам отнюдь не каждый день: наступали и более счастливые времена, когда меж ним и одноклассниками воцарялась великая дружба, и тогда они вместе ходили купаться на песчаный берег Ист-ривер над Форт-Джорджем. А порой уже на следующий день после драки герой наш отправлялся с товарищами за Бовери-роуд, чтобы устроить совместный налет на вишню какого-нибудь старого фермера-голландца, напрочь забывая в подобных приключениях о том, кем был его дед.
Когда же юноше пошел семнадцатый год, его приняли на службу в контору мистера Роджера Хартрайта, известного вест-индского купца, а по совместительству и отчима Барнаби.
Доброта сего достойнейшего мужа в отношении пасынка не ограничилась одним лишь предоставлением последнему места в конторе: коммерсант продвигал Барнаби по службе столь быстро, что еще до достижения двадцати одного года наш герой совершил на судне мистера Хартрайта «Прекрасная Елена» в качестве суперкарго[4] целых четыре плавания в Вест-Индию, а вскоре после празднования совершеннолетия отправился и в пятое. Причем держал он себя не просто как суперкарго, но скорее как доверенное лицо мистера Хартрайта, который, не имея собственных детей, весьма ревностно, как будто Барнаби был его родным сыном, содействовал нашему герою на столь ответственной должности; поэтому иной раз даже мнение капитана судна значило едва ли более, нежели мнение Барнаби, невзирая на молодость последнего.
Что до агентов и партнеров мистера Хартрайта в тех краях, то они, зная что сей добрейший человек опекает юношу, словно родной отец, также были весьма вежливы и услужливы по отношению к мастеру Барнаби. Особым дружелюбием отличался некий мистер Эмброуз Гринфилд из ямайского Кингстона, который при нанесении Барнаби визитов к нему делал все от него зависящее, дабы пребывание юного суперкарго в их городе неизменно оказывалось приятным и комфортным.
Но довольно пересказывать биографию нашего героя. Пора уже перейти к изложению событий, послуживших поводом для написания сего повествования; впрочем, без данного вступления будет весьма затруднительно постичь суть всех тех выдающихся приключений, что выпали на долю Барнаби вскоре после достижения им совершеннолетия, равно как и уяснить логику их последствий.
Ибо именно во время его пятого путешествия в Вест-Индию и начались те необычайные приключения, о которых я вам сейчас поведаю.
Барнаби пробыл в Кингстоне уже без малого четыре недели, проживая у весьма порядочной и уважаемой вдовы по имени Анна Боллз, которая вместе с тремя симпатичными и милыми дочерьми содержала в предместье уютные меблированные комнаты с довольно приличным обслуживанием.
Однажды утром, когда наш герой сидел, потягивая кофе, облаченный лишь в свободные хлопковые кальсоны, рубашку, жилет да тапочки, что было вполне в обычаях страны, где каждый стремится перехватить как можно больше прохлады, так вот, когда он сидел и попивал себе кофе, к нему зашла мисс Элиза, младшая из дочерей хозяйки, и вручила записку, которую, по ее словам, только что передал в дверях для мистера Тру какой-то незнакомец, не ставший дожидаться ответа. Можете представить себе удивление Барнаби, когда он развернул записку и прочел:
Мистеру Барнаби Тру
Сэр, хоть Вы и не знаете меня, я Вас знаю и посему уведомляю о следующем: ежели в ближайшую пятницу в восемь часов вечера Вы заглянете в таверну «У Пратта», что на Харбор-стрит, и пойдете с человеком, который скажет Вам: «„Королевский владыка“ прибыл», то узнаете кое о чем, из чего сможете извлечь для себя выгоду совершенно небывалую. Сэр, сохраните эту записку и покажите ее тому, кто обратится к Вам с указанными словами, дабы, он мог удостовериться, что Вы именно тот, кто ему нужен.
Таково было содержание записки, на которой не значилось ни адреса, ни вообще какой бы то ни было подписи.
Поначалу Барнаби захлестнуло величайшее удивление. Затем ему пришло в голову, что это просто-напросто некий остряк, каковых в том городе знал он предостаточно — и проказы коих порой выходили за рамки приличия, — самым дерзким образом пытается его разыграть. Однако же когда он расспросил мисс Элизу касательно подателя записки, то она смогла сообщить лишь весьма немногое: посланец был высоким и крепким мужчиной с красной косынкой на шее да с медными пряжками на туфлях; и выглядел он как моряк, ибо у него была длиннющая коса. О боже, ну что это за описание для оживленного портового города, улицы которого топчут десятки человек подобной наружности?! Словом, наш герой убрал сию записку в бумажник, намереваясь показать ее тем же вечером своему доброму другу мистеру Гринфилду и спросить у того совета. Так он и поступил, и мнение сего джентльмена совпало с его собственным: наверняка Барнаби хочет разыграть какой-то фигляр, и письму этому значения придавать не стоит.
И хотя Барнаби укрепился во мнении относительно природы полученного сообщения, он все же решил про себя, что поучаствует в проказе до конца и пойдет в таверну «У Пратта», как того требовала записка, в указанный день и час.
В то время заведение «У Пратта» было весьма приятным и широко известным местечком, где предлагали добротный табак и самый лучший ром, каковой мне когда-либо доводилось пробовать. Позади таверны располагался спускавшийся к побережью сад, густо засаженный пальмами да папоротником вперемежку с цветами и прочими растениями. Здесь стояло несколько столиков, некоторые даже в небольших гротах, совсем как в нашем нью-йоркском «Воксхолле», а среди листвы были развешаны красные, синие и белые бумажные фонарики, и леди и джентльмены частенько наведывались сюда, чтобы провести вечерок, посидеть в вечерней прохладе, попивая соки (а порой и что покрепче) и разглядывая суда в гавани.
Именно сюда наш герой и явился, немного раньше назначенного времени, и проследовал через таверну прямиком в сад, где занял столик в самом низу, почти у воды: в такой позиции вошедшему было бы нелегко его заметить. Затем, заказав ром с водой и трубку, он принялся поджидать остряков, которые, как Барнаби имел основания полагать, вскоре должны были появиться, дабы узреть окончание розыгрыша и насладиться его замешательством.
Местечко было очень даже приятным. Сильный береговой ветер беспрестанно с шумом раскачивал у юноши над головой пальмовые листья, на фоне неба в лучах почти полной луны то и дело поблескивавшие словно клинки. Буквально в полуметре от сада на небольшой пляж накатывались волны, невозмутимо оглашая шумом ночь и сверкая по всей гавани, где луна выхватывала их всплески. На рейде стояло множество судов, а чуть в отдалении маячили темные очертания огромного военного корабля.
Наш герой просидел там едва ли не час, покуривая трубку и потягивая грог, но так и не увидел ничего, что могло бы иметь хоть какое-то отношение к полученной записке.
После назначенного времени прошло уже около получаса, когда из ночи внезапно возникла шлюпка и уткнулась в пляж, упомянутый выше, и из нее во тьме на берег выбрались три или четыре человека. Не обменявшись меж собой ни словом, они уселись за соседний столик, заказали ром с водой и так же молча стали попивать грог. Так они просидели, должно быть, минут пять, когда Барнаби вдруг заметил, что пришельцы эти весьма пристально его разглядывают, и почти тут же один из них, явно верховодивший в группе, окликнул его:
— Эй, приятель! А не присоединишься ли ты к нам, чтобы пропустить глоток рома?
— Сожалею, — ответил Барнаби, стараясь держаться учтиво. — Но я уже выпил достаточно, и, боюсь, излишек мне только навредит.
— И все же, — промолвил незнакомец, — я полагаю, что ты присядешь за наш столик. Ибо, если не ошибаюсь, ты и есть мистер Барнаби Тру, и я как раз пришел сообщить тебе, что «Королевский владыка» прибыл.
Тут я должен честно сказать: никогда еще в своей жизни Барнаби Тру не был так ошеломлен, нежели когда услышал сии слова, произнесенные столь внезапно. Ведь он ожидал услышать их при совершенно иных обстоятельствах, так что теперь, когда они раздались в его адрес да еще были сказаны весьма серьезно неким абсолютно незнакомым человеком, столь таинственным образом появившимся вместе со своими друзьями на берегу из тьмы, он сперва даже решил было, что ослышался. Сердце Барнаби вдруг учащенно забилось, и будь он постарше да поопытнее, не сомневаюсь, наверняка бы отказался от участия в сем приключении и не окунулся бы слепо в события, которым не видел ни начала, ни конца. Но ему едва исполнился двадцать один год, да к тому же герой наш обладал некоторой склонностью к авантюрам, из-за чего неизменно ввязывался едва ли не во всё, что имело хоть какой-то намек на загадочность и опасность, потому-то он и сумел выдавить из себя довольно-таки беззаботным тоном (хотя одному лишь Богу известно, как при подобных обстоятельствах он оказался на это способен):
— Что ж, раз так, если уж «Королевский владыка» действительно прибыл, то я, пожалуй, воспользуюсь столь любезным предложением и присоединюсь к вашей компании. — И с этими словами он, не выпуская изо рта трубки, прошел к их столику, уселся и принялся покуривать с самым непринужденным видом, какой только ему только удалось изобразить.
— Итак, мистер Барнаби Тру, — произнес, как только юноша устроился, обращавшийся к нему прежде человек, говоря при этом тихо, дабы их не подслушал кто другой, — итак, мистер Барнаби Тру (а я буду называть тебя по имени, чтобы показать, что хоть я тебя и знаю, однако ты меня — нет), рад видеть, что в тебе достает мужества ввязаться в дельце, о котором тебе мало что известно. Ибо сие демонстрирует, что ты храбр и достоин того богатства, которое выпадет на твою долю нынче ночью. И все же, прежде чем мы двинемся дальше, я вынужден попросить тебя показать тот клочок бумаги, что, несомненно, находится при тебе.
— Пожалуйста, — ответствовал Барнаби, — он у меня в целости и сохранности, и сейчас вы его увидите.
И с этими словами юноша спокойно достал бумажник, открыл его и протянул своему собеседнику загадочную записку, что получил днем или двумя ранее. Тот придвинул к себе свечу, стоявшую там для удобства курильщиков, и принялся за чтение.
Сие предоставило Барнаби возможность разглядеть незнакомца. Это был высокий, крепко сбитый мужчина с красной косынкой на шее да медными пряжками на туфлях, так что Барнаби Тру не мог не задаться вопросом: а уж не этот ли самый человек передал записку мисс Элизе Боллз.
— Все в порядке и именно так, как и должно быть, — объявил незнакомец, изучив послание. — И поскольку документ уже сыграл свою роль, мне остается лишь сжечь его ради безопасности.
Так он и поступил, скомкав бумагу и сунув ее в пламя свечи.
— Ну а теперь, — продолжил он, — я объясню тебе, зачем я здесь. Меня послали выяснить, достаточно ли в тебе мужества, чтобы рискнуть жизнью и отправиться со мною на лодке. Ну что, согласен? Скажешь «да», и мы не будем тратить времени даром и немедленно выступим, ибо дьявол уже здесь, на берегах Ямайки — хотя ты и не понимаешь, что это означает, — и если он нас опередит, что ж, тогда мы можем упустить то, ради чего мы здесь. Скажешь «нет», и я уйду, и обещаю впредь более не беспокоить тебя по этому делу. Так что говори ясно, юноша, что ты об этом думаешь и рискнешь ли идти дальше.
Если наш герой и колебался, то недолго. Не могу сказать, что сердце его совсем уж не дрогнуло, но даже если юноша и испытал страх, то продолжалось это, повторяю, совсем недолго, и когда Барнаби заговорил, голос его был тверд, насколько только возможно.
— Несомненно, у меня достанет мужества, чтобы пойти с вами, — объявил он, — а если вы собираетесь причинить мне какой-либо вред, то постоять за себя я смогу, ибо у меня есть вот что! — И с этими словами юноша поднял клапан кармана камзола и продемонстрировал рукоятку пистолета, который прихватил с собой, выходя вечером из дома.
В ответ его собеседник разразился смехом:
— Ишь ты, да тебе и впрямь палец в рот не клади. Мне по душе твой настрой. И все же никто в целом свете не причинит тебе вреда меньше, нежели я, и если уж тебе и придется применять свою пушку, то не против нас, твоих друзей, а против того, кто хуже самого дьявола. Ладно, нам пора.
Незнакомец и его товарищи, за все это время не проронившие ни слова, поднялись из-за стола, он расплатился за всех, и вместе они направились к лодке, которая все так же стояла на отмели у сада.
Подойдя к ней, наш герой обнаружил, что это большая шлюпка с десятком гребцов-негров. На кормовых сиденьях лежали два фонаря и три-четыре лопаты.
Человек, разговаривавший с Барнаби Тру и, как это было отмечено выше, несомненно являвшийся командиром отряда, немедленно забрался в шлюпку. За ним последовали наш герой и все остальные. Стоило лишь им рассесться, как лодку оттолкнули от берега, и негры принялись грести прямо в гавань, огибая корму маячившего на некотором расстоянии военного корабля.
С самого отплытия не было произнесено ни слова, и из-за царившего молчания весь отряд походил на каких-то призраков. Барнаби Тру был слишком занят своими мыслями, чтобы говорить о чем-либо, а мысли его к тому времени были весьма серьезными: о вербовщиках матросов, на каждом углу коварно завлекавших простаков на корабли, и даже о целых бандах злоумышленников, которые похищали людей и о них более и не слыхивали. А вдруг незнакомец с товарищами продаст его в рабство или сотворит что-нибудь еще похуже?
Так в полной тишине команда гребла почти целый час, лишь вожак указывал курс прямо через гавань — судя по всему, в направлении устья реки Рио-Кобра. Через некоторое время Барнаби и впрямь разглядел низинный мыс с длинным рядом знакомого вида кокосовых пальм, очертания коих вскоре начали вырисовываться в тусклом лунном свете. По приближении к реке обнаружилось, что ее течение весьма сильно: уже на самом подходе к устью вода вовсю бурлила и клокотала вдоль бортов лодки, пока чернокожие гребцы с усилием пробивались вперед. Так они поднялись за следующий мысок — или же то был островок, — плотно поросший мангровыми деревьями. Но даже тогда ни о пункте назначения, ни о предстоящем деле не было сказано ни слова.
Теперь, когда они оказались у берега, ночь оглашалась шумом течения реки, а воздух потяжелел от вони ила и топи. Лился молочный лунный свет, да в небе мерцало несколько звездочек. И все было столь странно и загадочно, и по-прежнему никто не произнес ни слова: неудивительно, что Барнаби никак не мог отделаться от ощущения, будто все это происходит во сне.
Гребцы тем временем усиленно работали веслами, лодка медленно обошла берег под мангровыми зарослями и вновь оказалась в открытой воде.
И тут предводитель резко отдал приказ, и негры мгновенно остановились.
Барнаби немедленно увидал, что по течению реки к месту их стоянки спускается другая лодка. Меж тем их самих начало сносить обратно в гавань. Барнаби догадался, что предводитель отдал команду сушить весла именно из-за этой лодки.
В ней, насколько он смог разглядеть на расстоянии, было довольно много людей, и некоторые были явно вооружены, ибо даже сквозь сумрак в свете луны то и дело поблескивали стволы мушкетов и пистолетов. В тишине, воцарившейся после остановки, до Барнаби Тру доносились всплески весел, и звуки эти в безмолвии ночи становились все громче, по мере того как другая шлюпка все приближалась. Однако он по-прежнему не знал, что все это означает, были ли то друзья или враги и что последует дальше.
Гребцы приближавшейся лодки, напротив, не прекращали трудиться ни на миг, пока та не подошла совсем близко к Барнаби и его спутникам — только тогда человек, сидевший на корме, отдал команду остановиться и, когда весла были подняты, встал на ноги. Течение продолжало нести появившуюся шлюпку, и в лунном свете Барнаби Тру вполне удалось его разглядеть: то был крупный, дородный джентльмен с круглым красным лицом, одетый в изящно отделанный камзол из алой материи. Посреди лодки покоился ящик или сундук размером с чемодан средней величины, весь облепленный песком и грязью. Пока шлюпка шла мимо, человек сей, все еще стоя, указал изысканной тростью с золотым набалдашником на сундук.
— Ты пришел за этим, Абрахам Доулинг? — спросил он, и тут выражение его лица исказилось такой злобной ухмылкой, каковой Барнаби в жизни своей не видывал.
Предводитель отряда Барнаби не ответил ни слова, продолжая сидеть, словно каменное изваяние. Когда же другая лодка прошла мимо, он внезапно словно пришел-таки в себя, ибо прорычал ей вслед:
— Ладно, Джон Мальо! Ладно, Джон Мальо! Ты опередил нас и на этот раз, но следующий будет уже третьим, и тогда наступит наш черед, пускай хоть сам Уильям Бранд придет из ада тебе на помощь!
Так он кричал, пока лодка соперников удалялась все дальше и дальше, но разодетый джентльмен не удостоил его ответом, лишь разразился бурным смехом.
Среди вооруженных людей на корме удалявшейся шлюпки сидел злодейского вида худой мужчина с вытянутым лицом, и макушка его была лысой, словно ладонь. И когда увлекаемая течением реки лодка уже исчезала в ночи, он вдруг оскалился, так что даже луна заиграла на его крупных зубах. Затем он взмахнул здоровенным пистолетом, и до Барнаби донеслись его слова:
— Скажите только слово, ваша светлость, и я всажу пулю в этого сукина сына.
Однако тот джентльмен запретил ему стрелять, и шлюпка окончательно скрылась во мраке. Затем Барнаби услышал, что ее гребцы вновь взялись за весла; его же спутники так и сидели, довольно долго, в полнейшем молчании.
Вскоре, однако, один из них заговорил:
— И куда теперь?
При этих словах предводитель, казалось, очнулся и вновь обрел дар речи.
— Куда? — проревел он. — Да хоть к дьяволу! Куда? Да куда хотите! Куда? Снова назад — вот куда! — И после этого он разразился бранью и сыпал проклятьями до пены на губах, словно окончательно помутился рассудком. Чернокожие же гребцы принялись грести назад в гавань с такой скоростью, что только весла мелькали.
Барнаби Тру высадили на берег у старой таможни, однако он был столь потрясен произошедшим и увиденным, а также упомянутыми именами, что едва ли узнавал знакомое окружение, среди которого вдруг оказался. Так он и пошел по залитой лунным светом улице к своему временному жилищу, пошатываясь словно пьяный, ибо Джоном Мальо звали капитана галеры «Приключение» — того самого, что застрелил деда Барнаби; а Абрахам Доулинг — то было имя канонира «Королевского владыки», лишившегося жизни одновременно со своим пиратским капитаном. Тела их обоих убийцы бросили под палящим солнцем.
Приключение не продолжалось и двух часов, но время это словно не было частью жизни Барнаби, а было прожито кем-то другим: столь темным, странным и загадочным было оно, что просто не могло принадлежать ему никоим образом.
Что до покрытого грязью сундука, то юноша мог только гадать о его содержимом и безуспешно ломал голову над тем, что означала его находка.
Так или иначе, всем этим наш герой ни с кем не поделился, он вообще не обмолвился ни одной живой душе об увиденном ночью, затаив произошедшее в мыслях, и на протяжении нескольких последующих дней и думать ни о чем другом даже не мог.
Мистер Гринфилд, корреспондент и представитель мистера Хартрайта в тех краях, проживал в добротном кирпичном доме на Мона-роуд, что на окраине города. Семья его состояла из жены да двух дочерей — бойких и энергичных черноволосых и черноглазых девушек, очаровательных болтушек и хохотушек, чьи превосходные зубы сверкали каждый раз, когда они смеялись. Барнаби Тру частенько приглашали на семейные обеды, и ему и вправду было приятно посещать этот дом, посиживать на веранде с сигарой в компании старого доброго джентльмена и смотреть на горы, в то время как девушки смеялись и болтали или же пели под аккомпанемент гитары. И не раз появлялась у Барнаби решительная мысль взять да и выложить добряку всю правду о ночном приключении в гавани, но каждый раз он приходил к выводу, что лучше все-таки держать язык за зубами, и погружался в раздумья, жадно делая одну затяжку за другой.
За день или два до отплытия «Прекрасной Елены» из Кингстона мистер Гринфилд остановил Барнаби Тру в конторе и пригласил его на обед тем же вечером (а надо вам сказать, что в тропиках завтракают в одиннадцать, а из-за жары обедают лишь в прохладе вечера, а не днем, как это принято в более умеренных широтах).
— Тогда я смогу вас познакомить, — говорил мистер Гринфилд, — с весьма важным пассажиром, направляющимся в Нью-Йорк вместе со своей внучкой. Для них велено обустроить целых три каюты, — с этими словами он показал юноше письмо, — а зовут их сэр Джон Мальо и мисс Марджери Мальо. Слыхали когда-нибудь о капитане Джоне Мальо, мастер Барнаби?
Теперь-то я знаю, что мистер Гринфилд даже понятия не имел, что родным дедом Барнаби Тру был легендарный капитан Бранд, которого как раз и убил этот самый Джон Мальо. Добрый джентльмен ляпнул это без всякой задней мысли. Однако наш герой почувствовал себя так, словно его хватили обухом по голове: ведь он услышал ненавистное имя, в котором для него слились и зловещее прошлое, и недавнее приключение, в котором он лично принимал участие и над которым размышлял столь усердно, что в конце концов у него даже началась мигрень. Тем не менее Барнаби Тру нашел в себе силы ответить, да еще с недрогнувшим лицом, что слышал о капитане Мальо и знает, что это за тип.
— Ну, — продолжал мистер Гринфилд, — если двадцать лет назад Джон Мальо и был отчаянным пиратом и бесшабашным гулякой, то нынче он — сэр Джон Мальо и владелец огромного поместья в Девоншире. М-да, мастер Барнаби, если ты называешь себя баронетом да еще наследуешь поместьице (хотя я и слышал, что оно весьма стеснено долгами), люди закрывают глаза на то, что ты вытворял двадцать лет назад. Впрочем, говорят, собственная родня Мальо как раз таки всячески избегает его.
На это Барнаби ничего не ответил, а лишь ожесточенно задымил сигарой.
Вот так и вышло, что тем вечером Барнаби Тру впервые столкнулся лицом к лицу с убийцей своего деда — с самым неприятным типом, коего он когда-либо встречал в своей жизни.
Тогда в гавани он видел сэра Джона Мальо издали, да еще в темноте, теперь же, когда юноша узрел его вблизи, ему пришло на ум, что, пожалуй, более злобной физиономии видеть ему еще не доводилось. Не то чтобы лик его нового знакомого был совсем уж отталкивающим, ибо нос его был достаточно благороден, а двойной подбородок вполне благопристоен, но вот глаза так и вылезали из орбит, будучи при этом красными и водянистыми, и сэр Джон беспрестанно моргал, словно испытывал постоянную резь. Далее, губы его были толстыми и пурпурно-красными, а пухлые рдеющие щеки повсюду испещряли фиолетовые прожилки вен. Когда же этот человек говорил, то хрипел так, что у слушателя невольно возникало желание прочистить собственное горло. Словом, когда Барнаби Тру взирал на пару жирных белых ручищ и опухшее лицо с толстенными выпирающими губами и слушал этот осипший голос, ему представлялось, что никогда прежде не видел он столь мерзкого типа, нежели тот, что предстал сейчас перед его взором.
Однако если сэр Джон Мальо и оказался столь противен нашему герою, то внучка его, напротив, с первого же взгляда показалась молодому человеку самой прекрасной и восхитительной девушкой из всех виденных им ранее. Кожа ее была тонкой и гладкой, губки красными, волосы золотистыми — хотя по случаю и были весьма обильно напудрены, — а глаза голубыми до невозможности. Милое робкое создание, она не осмеливалась, казалось, и слова сказать, не устремив взора на сэра Джона за разрешением, и неизменно съеживалась и вздрагивала, стоило тому внезапно обратиться к ней или же просто посмотреть на внучку. Когда же Марджери все-таки заговаривала, то так тихо, что приходилось наклоняться к ней, чтобы расслышать, а когда улыбалась, то тут же спохватывалась и поднимала глаза, словно желая удостовериться, что ей позволено веселиться.
Что до сэра Джона, то он восседал на обеде подобно свинье: жадно ел и пил, при этом постоянно чавкая, практически не разговаривал ни с внучкой, ни с мистером Гринфилдом, ни с Барнаби Тру и сохранял кислое и недовольное выражение лица, словно говоря: «Ваши чертовы кормежка да питье оставляют желать лучшего, да вот приходится есть, что дают». В общем, просто скотина какая-то, а не человек!
Лишь когда обед закончился и девушка с дочерями хозяина удалилась в уголок залы, только тогда смог Барнаби услышать ее непринужденную речь. Затем язык у Марджери и вовсе развязался, и она оживленно защебетала, хотя и очень негромко, чуть ли не шепотом, пока неожиданно своим хриплым дребезжащим голосом дед не объявил ей, что пора идти. Бедняжка умолкла на полуслове и вскочила с кресла, выглядя весьма напуганной, словно ее застали за чем-то дурным и сейчас за это накажут.
Барнаби Тру и мистер Гринфилд вышли проводить гостей до экипажа, подле которого стоял слуга сэра Джона с фонарем. И как вы думаете, кто же это был? Ну конечно, тот самый худой и лысый негодяй, что в ту памятную ночь в гавани предложил застрелить предводителя отряда! Стоило лишь отсвету от фонаря упасть на его лицо, и Барнаби немедленно узнал негодяя. Хотя сам тот и не мог распознать нашего героя, он все равно ухмыльнулся ему весьма нахально и фамильярно, да к тому же не удостоился прикоснуться к шляпе, продемонстрировав явное неуважение как по отношению к нему, так и по отношению к мистеру Гринфилду. Едва лишь его хозяин и девушка заняли места в коляске, он хлопнул дверцей, забрался наверх рядом с кучером и отбыл, не сказав ни слова, но вновь дерзко ухмыльнувшись — на этот раз в адрес и Барнаби, и старого джентльмена.
Таковыми были эти двое, хозяин и слуга. И увиденное Барнаби в дальнейшем лишь подтвердило его первоначальное впечатление: то и впрямь оказалась самая омерзительная парочка, каковую ему только доводилось встречать. Хотя, Бог свидетель, юноша вовсе не желал этим негодяям тех страшных мучений, которые вскоре выпали на их долю. Однако не будем забегать вперед.
На следующий день имущество сэра Джона Мальо начало прибывать на борт «Прекрасной Елены», а затем появился и тот самый тощий мерзкий слуга, проворность коего в прыжках по сходням была достойна козлиной. Два негра позади него тащили огромный сундук.
— Ба! — вскричал он. — Так ты здесь суперкарго? Э, а я-то подумал, что ты птица поважнее, когда прошлым вечером увидел, как ты на равных болтал с его светлостью. Ладно, неважно. В этом что-то есть: иметь в качестве суперкарго расторопного и прекрасно воспитанного парня. Пошли, морячок, поможешь мне привести каюту его светлости в порядок.
Наш герой вовсе не собирался терпеть подобное обращение, да еще со стороны такого человека! Барнаби, который знал себе цену и считал себя важной персоной на корабле и настоящим джентльменом, немало покоробила столь гнусная фамильярность со стороны этого отвратительного негодяя.
— Стюарта найдешь вон там, — отрезал юноша, — он и покажет тебе каюту, — после чего развернулся и пошел прочь с поразительным достоинством, оставив слугу с разинутым ртом.
Заходя в свою каюту, Барнаби краешком глаза заметил, что этот тип так и стоит на том же самом месте, смотря ему вслед столь злобно, что юноша немедленно смекнул: он только что заполучил на все плавание врага, который навряд ли простит оказанное ему пренебрежение.
На следующий день на корабль прибыл и сам сэр Джон Мальо, вместе со своей внучкой. Его сопровождали тот же самый негодяй, а также четверо чернокожих носильщиков с двумя чемоданами — не очень большими, но поразительно тяжелыми, причем сэр Джон и его слуга проследили весьма и весьма внимательно, чтобы их надлежащим образом отнесли в отведенную ему каюту. Барнаби Тру стоял в кормовой каюте, когда они проходили мимо него. И хотя сэр Джон Мальо не мог не видеть юношу, он посмотрел на него как на пустое место, не произнес ни слова, равно как не выказал ни взглядом, ни жестом, что уже знаком с нашим героем. Слуга же, наблюдавший все это своими по-кошачьи острыми глазами, начал ухмыляться и хихикать: дескать, теперь настал черед и Барнаби получить свою долю пренебрежения.
Юная же леди, которая тоже видела все это, залилась румянцем, а затем посмотрела прямо на нашего героя, поклонилась и улыбнулась ему самым приветливым образом, но в следующий же миг осеклась, словно убоявшись только что содеянного.
В тот же день «Прекрасная Елена» отправилась в плавание, и погода была такой чудесной, о какой можно было только мечтать.
На борту было еще только два других пассажира: досточтимый Саймон Стайлс, глава преуспевающего училища в Испанском квартале, да его жена, — пара добрых и почтенных стариков, весьма тихих, часами просиживавших в кормовой каюте за чтением. А поскольку сэр Джон Мальо почти все время проводил в своей каюте в обществе тех двух чемоданов, кои он столь лелеял, большей частью Барнаби Тру приходилось оказывать внимание девушке — чему, как несложно догадаться, он был несказанно рад. А если живой и энергичный юноша двадцати одного года и хорошенькая семнадцатилетняя девушка будут встречаться каждый день на протяжении двух недель, да при чудесной погоде, как я уже упомянул, когда корабль несется вперед под крепким бризом, что нагоняет барашки по всему морю, да еще когда делать им абсолютно нечего, кроме как сидеть да смотреть на синее море и ясное небо над головой, то совершенно несложно предположить, что из этого выйдет и каким сущим наслаждением было для Барнаби Тру оказывать Марджери знаки внимания.
Ах, эти невозвратимые славные дни, когда со всем безрассудством молодости влюбляешься по уши! Как часто в том плавании наш герой лежал по ночам в своей постели без сна, ворочаясь и так и эдак, но все безрезультатно: при желании заснуть-то ему бы удалось, вот только Барнаби предпочитал лежать и думать о ней, вперив свой взор в темноту!
Бедный дурачок! Ему ли было не знать, что конец сему призрачному счастью не заставит себя долго ждать. Ибо кто наш герой был такой, чтобы даже смотреть на Марджери Мальо: он — всего лишь суперкарго на торговом корабле, а она — внучка баронета.
Тем не менее все шло гладко и приятно, пока однажды вечером не случилось ужасное происшествие. Юноша и девушка простояли вместе уже довольно долго, облокотившись на перила и всматриваясь через водные просторы и сумерки на запад, где еще оставался клочок ясного неба. В тот вечер Марджери была особенно молчалива и грустна и вдруг, без всякого вступления, начала рассказывать Барнаби о себе. Они с дедом направляются в Нью-Йорк, откуда переберутся в Бостон, где встретятся с ее кузеном, капитаном Мальо, который служит в тамошнем гарнизоне. Потом она немного помолчала и сообщила, что сей капитан Мальо является наследником девонширского поместья и что осенью они должны пожениться.
Ах, бедный Барнаби! Ну право, каким же он был глупцом! Полагаю, что, когда девушка еще только заговорила о капитане Мальо, он уже знал, что за этим последует. Однако после ее рассказа в горле у Барнаби пересохло, и он не мог ничего ответить, лишь стоял да таращился в океан. Она же, бедняжка, очень тихо продолжала: мистер Тру понравился ей с первого же взгляда, и все эти дни она была очень счастлива, и всегда будет думать о нем как о милом друге, проявившем такую доброту к ней, у которой столь мало удовольствий в жизни, и она будет помнить его всегда.
Какое-то время они оба молчали, пока наконец Барнаби не удалось выдавить из себя — хотя и довольно хрипло, — что капитан Мальо наверняка очень счастливый человек и уж, во всяком случае, он сам на его месте чувствовал бы себя самым счастливым в мире. Высказавшись и таким образом вновь обретя дар речи, Барнаби продолжил, хоть голова у него и шла кругом, объявив, что любит Марджери и сказанное ею поразило его в самое сердце, сделав самым несчастным человеком на всем белом свете.
Девушка вовсе не рассердилась на его слова и даже не повернулась взглянуть на него, но лишь ответила очень тихо, что он не должен говорить так, ибо разговор о подобных вещах может причинить им одну только боль, и что в любом случае она должна делать то, что велит ее дед, ибо это действительно ужасный человек.
На это бедняга Барнаби лишь повторил, что любит Марджери всем сердцем, что в своей любви он и прежде ни на что и не надеялся, однако сейчас окончательно уничтожен и раздавлен.
Именно в этот момент, столь для него трагичный, какой-то человек, все это время прятавшийся вблизи от них, внезапно покинул свое укрытие и удалился. В сгущающейся тьме Барнаби Тру разглядел, что это был тот самый мерзкий слуга сэра Джона Мальо, и понял, что он наверняка подслушивал все, о чем здесь говорилось.
Негодяй направился прямиком в кормовую каюту, и несчастный Барнаби, чей мозг уже и без того лихорадило, лишь молча смотрел ему вслед, преисполненный мрачного предчувствия, что соглядатайство сего мерзавца станет последней каплей в его горе.
Юная леди же, однако, слугу даже не заметила, ибо все так же стояла, облокотившись о перила, и Барнаби Тру оставался рядом с ней, но в совершенном замешательстве и смятении от различных захлестнувших его чувств, и сердце его так и норовило выскочить из груди.
Так они и стояли, не знаю даже, сколь долго, пока из каюты внезапно не выскочил сэр Джон Мальо — без шляпы, однако не забывший прихватить свою трость с золотым набалдашником, — и не устремился через палубу прямо к Барнаби и девушке. Мерзкий шпион следовал за ним по пятам, ухмыляясь, словно бес.
— Ах ты потаскуха! — взревел сэр Джон, едва приблизившись к ним, да столь громко, что его наверняка услышали все находившиеся на палубе. При этом он размахивал тростью, словно намеревался ударить девушку, которая поникла головой едва ли не до самой палубы, чтобы избежать удара. — Мерзкая потаскуха! — заходился он, сыпля грязными ругательствами, слишком ужасными, чтобы приводить их на страницах нашей книги. — Что это ты делаешь здесь с этим янки суперкарго, который недостоин даже пыль вытирать с башмаков леди? Убирайся в свою каюту, шлюшка, — вообще-то на этот раз он обозвал ее много хуже, — пока я не отделал тебя своей тростью!
Если вспомнить, в каком смятении чувств пребывал Барнаби, как отчаянно и безнадежно он был влюблен, то неудивительно, что, заслышав сей поток оскорблений, наш герой не смог держать себя в руках и совершенно потерял голову. Толком и сам не понимая, что творит, Барнаби подскочил к сэру Джону и яростно толкнул его в грудь, хрипло выкрикнув во всю силу легких, что низко угрожать беззащитной девушке и что ему ничего не стоит вырвать у него трость и бросить ее за борт.
От толчка сэр Джон отлетел назад, однако устоял на ногах. Затем он с диким воплем ринулся на нашего героя, размахивая своей тростью, и несомненно ударил бы юношу (и одному Богу известно, что тогда бы произошло), если бы слуга не схватил его и не оттащил в сторону.
— Назад! — вскричал наш герой, все так же хрипло. — Назад! Если ты ударишь меня, я сброшу тебя за борт!
К тому времени, заслышав крики и топот, к месту событий начали подтягиваться члены команды и пассажиры, и уже в следующий миг из каюты выскочили капитан Мэнли и первый помощник, мистер Фрисден. Но изрядно разошедшийся Барнаби уже не мог остановиться.
— Да кто ты такой, — кричал он, — чтобы грозить мне тростью и оскорблять меня, истинного джентльмена? Ты не осмелишься меня ударить! Ты можешь выстрелить человеку в спину, как застрелил несчастного капитана Бранда на Рио-Кобра, но сойтись со мной лицом к лицу у тебя кишка тонка! Тоже мне баронет нашелся! Я прекрасно знаю, что ты собой представляешь!
Сэр Джон Мальо уже оставил попытки ударить юношу и стоял столбом, а его глаза, и без того навыкате, и вовсе готовы были выскочить из глазниц.
— Что происходит? прокричал капитан Мэнли, вместе с мистером Фрисденом встав между ними. — Что все это значит?
Но наш герой, как я уже говорил, не мог успокоиться, пока не высказался до конца.
— Этот проклятый негодяй оскорбил меня и юную леди, — заходился он, задыхаясь от избытка чувств, — а потом грозился избить меня тростью. Но я знаю, кто он такой. Я знаю, что этот мерзавец прячет у себя в каюте в тех двух чемоданах, и где он это нашел, и кому это по праву принадлежит. Он нашел это на берегу реки Рио-Кобра, и мне стоит лишь раскрыть рот, как все узнают его гнусную тайну!
Тут капитан Мэнли схватил Барнаби за плечо и принялся трясти — да так, что тот едва устоял на ногах, — приказывая немедленно замолчать.
— Это что еще такое! — кричал он. — Офицер моего корабля ссорится с пассажиром! Вон, в свою каюту, и оставайтесь там, пока я не разрешу выйти!
К тому времени Барнаби как будто уже пришел в себя.
— Но этот человек угрожал избить меня тростью, капитан! — вскричал он. — Я не снесу подобного ни от кого!
— Слышать ничего не желаю, — сурово отрезал капитан Мэнли. — Отправляйтесь в свою каюту, как я приказал, и оставайтесь там вплоть до моего особого распоряжения. А по возвращении в Нью-Йорк возьмите на себя труд рассказать отчиму о своем поведении. Подобных беспорядков на борту своего корабля я не потерплю.
Барнаби Тру огляделся, но девушка уже исчезла. Ослепленный безумием, он не заметил, ни когда она ушла, ни куда. Что же до сэра Джона Мальо, тот стоял в свете фонаря с лицом белым как мел, и, не сомневаюсь, если бы взглядом можно было убивать, то грозный и зловещий взор, что он вперил в Барнаби Тру, наверняка сразил бы нашего героя прямо на месте.
После того как капитан Мэнли хоть немного привел Барнаби в чувство, бедолага наш согласно приказу поплелся в свою каюту, захлопнул за собой дверь и, как был в одежде, бросился на койку, совершенно раздавленный непомерным чувством унижения и отчаяния.
Не знаю уж, сколько времени он так лежал, таращась в темноту, но в конце концов, несмотря на все свое страдание и отчаяние, погрузился в зыбкий сон, не намного отстоящий, впрочем, от бодрствования, в котором его беспрестанно изводили красочные и неприятные видения, и, едва очнувшись от одного кошмара, он тут же погружался в следующий.
Внезапно нашего героя разбудил звук пистолетного выстрела, за которым последовал еще один, и еще, а затем послышались сильнейший удар, протяжный скрежет и, наконец, топот множества ног по палубе в направлении кормовой каюты. Оттуда раздались вопли и звуки борьбы, падений тел и жутких ударов о перегородки и переборки. В тот же миг воздух огласился женскими криками, которые перекрыл голос, явно принадлежавший сэру Джону Мальо и издавший вопль, полный величайшего отчаяния: «Негодяи! Проклятые негодяи!» А затем снова прозвучал пистолетный выстрел, в замкнутом пространстве каюты отдавшийся оглушительным взрывом.
Барнаби тут же вскочил на ноги, задержавшись только для того, чтобы схватить один из висевших у изголовья пистолетов, и бросился прямиком в кормовую каюту, в которой царила просто непроглядная тьма: висевший там фонарь, видимо, задули или разбили. Зато шум в каюте стоял страшный, и всеобщее смешение снова и снова пронзали душераздирающие женские вопли. Барнаби тут же очертя голову кинулся через двух или трех борющихся человек, катавшихся по палубе, однако споткнулся и с ужасным грохотом упал, выронив при этом пистолет, который, впрочем, немедленно подобрал.
Что означал весь этот адский шум, он по-прежнему не представлял, но тут до него откуда-то донесся крик капитана Мэнли:
— Ах ты, проклятый пират, задушить меня хочешь?
И тут Барнаби сообразил, что произошло: среди ночи на них напали пираты.
Взглянув в сторону межпалубной лестницы, Барнаби на фоне тьмы ночи вдруг увидал еще более темный силуэт человека, стоявшего посреди всей этой суматохи неподвижно, словно статуя, и в тот же миг инстинктивно понял: наверняка это и есть главный повар всего этого адского варева. Тогда юноша, все еще стоя на коленях, навел пистолет точно на грудь этой фигуры — так ему, во всяком случае, показалось, — и нажал на спусковой крючок.
При вспышке красного света, сопровождавшейся оглушительным грохотом, Барнаби увидел словно вырванное из тьмы широкое и плоское лицо с глазами навыкате; узкий лоб; нечто похожее на огромный кровавый нарыв на виске; отделанную золотым галуном треуголку; красную ленту через грудь да блестящие медные пуговицы. А затем все вновь поглотила кромешная тьма.
Однако в следующий миг раздался дикий вопль сэра Джона Мальо:
— О боже! Это же Уильям Бранд! — И затем послышался звук падения чего-то тяжелого.
Когда глаза Барнаби вновь привыкли к темноте, он узрел, что черный неподвижный силуэт все так же маячит на том же самом месте. Ему пришло на ум, что он либо промахнулся, либо же перед ним нечто сверхъестественное, чему свинцовая пуля не в состоянии причинить вред. Но если увиденное им и вправду было привидением, то — если уж допускать подобное — выглядело оно так же отчетливо, как и любой живой человек.
И это было последним, что предстало перед взором нашего героя, ибо в следующий миг кто-то случайно или же намеренно — он так и не понял — с такой силой ударил Барнаби по голове, что перед глазами у него вспыхнуло сорок тысяч звездочек, после чего в голове у бедняги адски зашумело, и он провалился в небытие.
Вновь придя в чувство, Барнаби Тру обнаружил, что ему весьма умело и осторожно оказывают медицинскую помощь, омывая голову холодной водой и перевязывая ее с профессиональной сноровкой хирурга.
Сначала он даже не мог вспомнить, что произошло, пока не открыл глаза и не обнаружил, что находится в незнакомой каюте, великолепно обставленной и окрашенной в белый и золотой цвета. Ярко светил фонарь, а через иллюминатор пробивался свет зарождавшегося дня. Над ним склонились два человека: негр в полосатой рубашке, желтой косынке и с серебряными серьгами в ушах и белый в странной одежде иноземного покроя, с огромным отвисающими усами и при золотых серьгах.
Этот второй как раз и занимался раной Барнаби с такой осторожностью и сноровкой.
Это было первое, что наш герой ясно увидел после того, как пришел в сознание. Затем нахлынули воспоминания о событиях минувшей ночи, и голова юноши затрещала так, будто готова была разлететься на куски, и он снова закрыл глаза, прилагая величайшие усилия, чтобы громко не застонать. Однако он все же мысленно задался вопросом, что это за пираты такие, которые сначала изо всей силы бьют человека по голове, а потом проявляют о нем заботу, дабы вернуть к жизни, да еще устраивают со всяческими удобствами.
Он так и лежал с закрытыми глазами, собираясь с мыслями и дивясь про себя, пока ему не закончили должным образом накладывать повязку. Тогда он решился вновь открыть глаза и спросил, где находится.
Либо эти двое решили промолчать, либо же не знали английского, но ответа Барнаби так и не получил, за исключением жестов: белый, видя, что раненый пришел в чувство, три-четыре раза кивнул, улыбнулся, явив миру свои белоснежные зубы, а затем указал как будто бы в сторону салона. Негр же взял камзол нашего героя и так же жестами велел одеваться. Барнаби понял, что предстоит встреча с кем-то, в данный момент отсутствующим в каюте, поднялся, хотя это и стоило ему значительных усилий, и с помощью негра оделся, все еще испытывая сильное головокружение и слабость в ногах. Голова юноши буквально раскалывалась, а палуба перед ним раскачивалась, словно во время шторма.
Так, в полуобморочном состоянии, он прошел в соседнее помещение, и там действительно оказался изящный салон, также окрашенный в белый и золотой цвета, как и только что оставленная им каюта, великолепно отделанный, с полированным столом из красного дерева во всю длину да подвесной полкой со множеством бутылей и хрустальных бокалов.
За столом спиной к нашему герою сидел мужчина в грубом бушлате и красной косынке на шее. Вытянув ноги, он покуривал трубку с самым беззаботным видом.
При появлении Барнаби он обернулся, и, к величайшему удивлению нашего героя, перед ним в свете фонаря и лившегося через световой люк уже во всю занимавшегося рассвета предстал лик того самого человека, который той достопамятной ночью возглавлял загадочную экспедицию через Кингстонскую гавань к Рио-Кобра.
Секунду-другую он спокойно смотрел на Барнаби Тру, а затем вдруг расхохотался. И действительно, Барнаби, с этой своей повязкой на голове, вид, должно быть, имел весьма курьезный: настолько искренне юноша изумился, обнаружив, кем был пират, в чьи лапы он угодил.
— Ну, — начал тот, — раз уж ты наконец поднялся и особого вреда тебе не причинили, я спокоен. Как голова, мой юный друг?
Барнаби ничего не ответил, но, продолжая испытывать как изумление, так и головокружение, уселся за стол напротив говорившего, который тут же подвинул к нему бутыль с ромом, а с покачивавшейся наверху полки достал стакан.
Пират подождал, пока Барнаби наполнит его, а затем заговорил:
— Осмелюсь предположить, ты считаешь, что с тобой обошлись весьма дурно, хорошенько огрев прошлой ночью. Да уж, веселого в этом мало, и, признаться, я не имею ни малейшего понятия, кто долбанул тебя по голове. Что ж, приношу свои извинения за содеянное, но, можешь мне поверить, относительно тебя у нас были исключительно добрые намерения, и пока ты будешь оставаться с нами, сам неоднократно убедишься в правдивости моих слов.
Здесь он остановился, глотнул грога и продолжил:
— Помнишь ли ты нашу экспедицию в Кингстонской гавани и какое разочарование постигло всех нас той ночью?
— О да, — ответил Барнаби, — уж я-то этого не забуду.
— А помнишь ли ты, что я сказал этому негодяю, Джону Мальо, когда он проплывал мимо нас?
— Насчет этого не могу ничего утверждать, но если вы скажете, то наверняка вспомню.
— Что ж, я напомню. Я сказал, что негодяй снова утер нам нос, но в следующий раз наступит наш черед, даже если ему на подмогу выйдет из ада сам Уильям Бранд.
— Теперь я припоминаю что-то в этом роде, но по-прежнему не понимаю, куда вы клоните.
Собеседник некоторое время смотрел на него с хитрецой, склонив голову набок и прищурив глаза, затем, словно наконец удовлетворившись, разразился смехом.
— Глянь-ка сюда, — сказал он, — я тебе кое-что покажу. — И он отодвинулся в сторону, явив взору юноши пару чемоданов, или же небольших кофров, с медными заклепками — столь похожих на те, что сэр Джон Мальо принес на борт «Прекрасной Елены» в Ямайке, что у Барнаби не возникло и сомнений: это именно они и есть.
У нашего героя и без того имелись весьма сильные подозрения относительно их содержимого, и он еще более утвердился в них, когда увидел, как сэр Джон Мальо побледнел после его угрозы рассказать всем правду, да и злобное выражение лица баронета обещало юноше скорую гибель, осмелься он сие разгласить. Но, бог мой, чем оказались все эти подозрения и даже уверенность по сравнению с тем, что открылось глазам Барнаби Тру, когда его собеседник поднял крышки чемоданов, замки которых были уже взломаны, и откинул их одну за другой, явив тем самым изумленному взору молодого человека несметное сокровище золота и серебра! Большая его часть, впрочем, была упакована в кожаные мешочки, однако еще множество монет, больших и маленьких, желтых и белых, было беспорядочно разбросано, словно то были всего лишь какие-то бобы, наполняя чемоданы до самого верху.
От увиденного Барнаби лишился дара речи. Не знаю уж, дышал ли он или же нет, но, можете не сомневаться, юноша сидел да таращился на эти дивные сокровища, словно в трансе, пока наконец после нескольких секунд демонстрации богатства незнакомец не захлопнул крышки и не разразился хохотом, вследствие чего наш герой мигом пришел в себя.
— Ну, что скажешь? — поинтересовался незнакомец. — Разве не стоят эти богатства того, чтобы стать пиратом? Однако, — продолжил он, — я прождал тебя столь долго не для того, чтобы показать сие, но чтобы сообщить тебе: ты не единственный пассажир на борту, есть и еще один, которого я должен поручить твоей заботе и опеке — согласно полученным мною распоряжениям. Так что, если ты готов, мой юный друг, я приведу ее немедленно.
Он выждал немного, давая Барнаби возможность ответить. Однако наш герой молчал, и тогда пират поднялся, убрал бутыль с ромом и стаканы и направился по салону к двери, подобной той, через которую Барнаби немногим ранее вошел. Затем он ее открыл и через секунду-другую, бросив кому-то за дверью несколько слов, вывел оттуда девушку, которая очень медленно прошла в салон, где Барнаби все так же сидел за столом.
Это была мисс Марджери Мальо, весьма бледная и выглядевшая потрясенной, что и неудивительно, если вспомнить, сколько всего обрушилось на нее.
Барнаби Тру так и не понял, было ли последовавшее удивительное плавание долгим или коротким, длилось ли оно три дня или же все десять. Только представьте себе двух человек во плоти и крови, постоянно обитающих и перемещающихся в окружении, не многим отличающемся от кошмарного сна, но при этом столь упивающихся своим счастьем, что вся вселенная вокруг них не имеет никакого значения! Можно ли при таких обстоятельствах сказать, долго или коротко длилось путешествие? А время во сне — оно течет быстро или медленно?
Бригантина, на которой они плыли, была приличных размеров и довольно прочная, а что касается команды… Никогда еще Барнаби не доводилось встречать столь странного и диковинного сборища. Здесь были люди всех цветов кожи: белые, желтые, черные — и все разодетые в яркие цвета да с золотыми серьгами в ушах. Кто с длиннющими усами, кто в косынках, и все разговаривали на языке, которого Барнаби Тру не понимал: предположительно, на португальском, насколько он разобрал по одной-двум фразам. И весь этот загадочный, странный экипаж — из тех еще авантюристов, походивших на порождение ночного кошмара, — казалось, совершенно не обращал внимания ни на Барнаби, ни на юную леди. Может, время от времени они и поглядывали на влюбленных краешком глаза, но не более того. Лишь тот, кто являлся капитаном сей разношерстной команды, порой обменивался с Барнаби парой слов о погоде или о чем-нибудь еще, когда заглядывал в салон смешать стакан грога или выкурить трубку, а затем вновь уходил на палубу по своим делам. А в остальном наш герой и девушка целиком были предоставлены самим себе, чем они и наслаждались, никем не тревожимые.
Что до Марджери, она абсолютно не выказывала каких-либо видимых признаков страха, лишь недолгое время была молчаливой и тихой, пока не оправилась от пережитого потрясения. Похоже, этот нелюдь, ее дедушка, своей тиранией и насилием столь сломил дух внучки, что ее не задевало ничто из окружавшего, как это наверняка произошло бы с другими, обычными людьми.
Однако такое было лишь поначалу, затем же лик девушки начал необычайно проясняться, словно наполняясь светом, и она, бывало, сидела совершенно неподвижно, позволяя Барнаби смотреть — не знаю уж, сколь долго, — в ее глаза. Тогда лицо Марджери преображалось, а губы оживали в улыбке, и оба, как говорится, дышать не смели, а лишь слушали в теплом и ярком свете солнца доносившийся до них, словно из какой-то дали, заморский говор команды или же скрип такелажа при подъеме парусов.
Удивительно ли, в таком случае, что Барнаби потом не мог вспомнить, сколь долгим было это плавание?
Ему казалось, что их чудесное путешествие длилось словно бы вечность. Так что можете себе представить, как был поражен Барнаби, когда однажды утром он вышел на палубу и обнаружил, что бригантина неподвижно стоит на якоре близ Статен-Айленда: на берегу небольшая деревушка, а через гладь воды ясно виднеются знакомые очертания крыш и дымоходов Нью-Йорка.
То было последнее место на земле, которое он ожидал увидеть.
И действительно, казалось странным вот так находиться весь день у Статен-Айленда: Нью-Йорк был на расстоянии едва ли не вытянутой руки, но по-прежнему оставался все таким же недосягаемым. Ибо, хотел Барнаби Тру сбежать или же нет, но он не мог не видеть, что за ним и девушкой внимательно наблюдают, так что оба были все равно что пленники в трюме со связанными руками и ногами.
Весь тот день на борту бригантины царила какая-то загадочная суета, а затем в город отправилась парусная шлюпка, неся капитана и прикрытый парусиной некий объемистый груз на корме. Барнаби тогда не понял, что же таким образом было доставлено в город. Шлюпка вернулась лишь на закате.
Стоило солнцу коснуться морской глади, и капитан вновь был на борту корабля. Встретив Барнаби на палубе, он попросил его пройти в салон, где они застали юную леди. Через люк лился свет заката и внутри было весьма красочно.
Капитан велел Барнаби сесть, поскольку намеревался сообщить ему нечто важное. Как только тот занял место рядом с девушкой, пират очень серьезно начал, в качестве вступления объявив следующее:
— Ты наверняка считаешь меня капитаном сей бригантины, мой юный джентльмен, но на деле я таковым не являюсь, а нахожусь в подчинении, и все сделанное мною было лишь выполнением распоряжений, полученных от лица вышестоящего. И теперь мне осталось выполнить лишь один, но самый важный из всех приказ. — Далее он рассказал, что Барнаби и девушку забрали с «Прекрасной Елены» отнюдь не по случайности, но согласно плану, разработанному головой поумнее его собственной и претворенному в жизнь тем, кому он должен безоговорочно подчиняться. Пират выразил надежду, что и Барнаби, и юная леди по своей воле выполнят то, к чему их сейчас призовут, однако, независимо от их желания и готовности, сделать это они обязаны, ибо таково повеление того, кого нельзя ослушаться.
Неудивительно, что при этих словах наш герой затаил дыхание. Однако, каковы бы ни были его ожидания, действительность превзошла даже самые из них.
— Мне приказано сделать следующее, — объявил главарь пиратов. — Я должен доставить тебя и юную леди на берег и проследить, чтобы вы обвенчались, прежде чем я покину вас. Для этой цели был выбран, приглашен и сейчас, вне всяких сомнений, дожидается вашего прибытия добрейший, скромный и честный священник, проживающий на берегу вон в той деревне. Таковы данные мне указания, и это последнее, что я должен исполнить. А сейчас я оставлю вас одних на пять минут, дабы вы обсудили сказанное мною. Однако поторопитесь, ибо хотите вы того или нет, сие все равно придется сделать.
С этим он вышел, как и обещал, оставив их вдвоем — окаменевшего от изумления Барнаби и юную леди с опущенным лицом, в угасающем свете дня пылающим словно пожар.
Не могу донести до вас в точности те слова, с которыми обратился Барнаби к девушке, поведаю лишь, что он в величайшем волнении и, казалось бы, без всякого вступления и завершения заявил Марджери, что одному лишь Богу ведомо, как он ее любит, любит всем сердцем и душою, и что для него во всем мире не существует никого, кроме нее одной, но если же ей не по нраву приказ незнакомца, если она не желает выйти за него замуж, то он скорее умрет, нежели позволит принуждать возлюбленную к тому, чему противна ее воля. Но все же она должна высказаться и ответить ему «да» или «нет», и Бог свидетель: он отдал бы весь мир, лишь бы услышать «да».
Все это и даже еще больше Барнаби выложил девушке столь бессвязно и сумбурно, что в речи его вряд ли прослеживалась хоть какая логика, а Марджери сидела, не осмеливаясь поднять глаза, и грудь ее вздымалась и опадала, словно она задыхалась. И я не могу с точностью вам передать, что же именно она ответила ему — знаю лишь, что девушка согласилась выйти за него. В ответ Барнаби обнял ее и поцеловал в губы, и сердце его сладко таяло в груди.
Вскорости капитан вернулся в салон и обнаружил, что Барнаби сидит и держит Марджери за руку, лицо ее стыдливо опущено, а сердце юноши стучит, словно молот. И понял он, что все улажено, как то и требовалось. Тогда он пожелал им обоим счастья и пожал Барнаби руку.
Когда они вышли на палубу, шлюпка уже была готова и покачивалась на волнах у борта, так что молодые люди не мешкая спустились и заняли места. Их довезли до берега, и вскоре они уже шли во тьме по деревенской улочке — причем Марджери вцепилась в руку жениха, словно вот-вот готовая упасть в обморок; а следом шествовал капитан бригантины с двумя своими людьми. И так они добрались до дома священника, который поджидал их, прохаживаясь теплым вечерком перед дверьми и покуривая трубку. Священник немедленно провел их к себе, его жена принесла свечу, и в присутствии двух жителей деревни он задал молодым людям несколько вопросов: как их зовут, сколько им лет, откуда они родом. По завершении церемонии всеми присутствующими надлежащим образом было подписано свидетельство, за исключением членов команды бригантины, наотрез отказавшихся прикладывать свою руку к какому-либо документу.
Та же шлюпка, что днем доставила капитана в город, поджидала их у места высадки, и капитан, пожелав новобрачным удачи и обменявшись сердечным рукопожатием с Барнаби, оттолкнул ее от берега. Они развернулись и поплыли с попутным ветром, оставив в ночи всех этих загадочных людей.
Пока молодожены мчались во тьме, до них донесся скрип такелажа поднимаемых парусов бригантины, и им стало понятно, что она готовится вновь уйти в море. Никогда больше Барнаби не встречал этих людей, равно как и, насколько мне известно, никто другой тоже ни разу не видел их.
Почти в полночь новобрачные добрались наконец до причала мистера Хартрайта в начале Уолл-стрит, так что улицы были уже темны, безмолвны и пустынны, когда они шли к дому Барнаби.
Можете представить себе удивление добрейшего отчима Барнаби, когда он, облаченный в домашний халат и с фонарем в руке, отпер дверь и узрел того, кто поднял его с постели в столь поздний час, и юную прекрасную леди, которую Барнаби привел с собой.
Первой мыслью его было, что «Прекрасная Елена» пришла в порт, и Барнаби не вывел отчима из заблуждения немедленно, но подождал, пока они не уединятся в безопасности, и лишь тогда поведал свою удивительную и чудесную историю.
— Это оставили для тебя сегодня днем два иностранных моряка, Барнаби, — сказал добрый старик и со свечой в руке прошел через залу. У деревянной обшивки рядом с дверью в столовую взору нашего героя предстал некий предмет.
Барнаби не смог удержаться и вскрикнул от изумления, ибо предметом этим оказался один из двух чемоданов с сокровищами, которые сэр Джон Мальо увез с Ямайки, а потом пираты захватили на «Прекрасной Елене». Что до мистера Хартрайта, то он не имел ни малейшего понятия о его содержимом.
Через день в порт прибыла и сама «Прекрасная Елена», принеся с собой ужасную весть не только о ночном нападении пиратов, но и о смерти сэра Джона Мальо. Уж не знаю, что послужило тому причиной: потрясение ли, которое он испытал, когда перед ним внезапно предстал в ночи призрак его старого капитана, которого он самолично убил и полагал мертвым и погребенным; или же припадок гнева, несомненно расстроивший разум баронета, когда пираты покинули «Прекрасную Елену», уведя с собой его внучку и Барнаби, а также прихватив его чемоданы; как бы то ни было, сэра Джона Мальо обнаружили лежащим на палубе в припадке, с пеной у рта и почерневшим лицом, словно он задыхался. Его отнесли в постель, где он и скончался около десяти часов следующего утра, так и не открыв глаза и не произнеся ни слова.
Что касается его мерзкого слуги, то впоследствии его больше и не видели. Либо он сам прыгнул за борт, либо же его скинули напавшие на судно пираты — кто знает?
После рассказа пасынка мистер Хартрайт пребывал в сильнейших сомнениях касательно права собственности на чемодан с сокровищами, оставленный для Барнаби теми моряками, однако весть о смерти сэра Джона Мальо весьма упростила решение проблемы. Ибо, если даже сокровища эти и не принадлежали Барнаби, то, несомненно, его молодая жена была законной наследницей своего дедушки. Так-то вот огромное состояние (при подсчете сумма превысила шестьдесят три тысячи фунтов) и попало в руки Барнаби Тру, внука известного пирата Уильяма Бранда. Английское же поместье в Девоншире, за неимением у сэра Джона Мальо потомков мужского пола, отошло капитану Мальо, того самого, за которого должна была выйти юная леди.
О втором же чемодане с сокровищами так никогда более и не услышали. Барнаби лишь терялся в догадках, что с ним стало: поделили ли его содержимое как трофей пираты сразу же, или же увезли в далекие заморские земли, чтобы произвести дележ там.
На этом наша правдивая история и заканчивается. Вы наверняка спросите: а какова природа того необычайного явления, что предстало ночью на захваченном пиратами корабле во вспышке пистолетного выстрела? Иными словами, был ли то призрак капитана Бранда или же он сам во плоти? Сие нам не известно; можем лишь сообщить читателям, что с того самого дня, когда в 1733 году на берегу реки Рио-Кобра коварный капитан Джон Мальо выстрелил в Уильяма Бранда, о последнем более не было никаких известий.