Поиск

Пираты южных морей Говард Пайл Глава I Буканьеры и маронеры Испанских[1] морей

К северу от северо-западной оконечности острова Эспаньола, который сегодня называется Гаити, на той стороне узкого, шириной всего восемь километров, пролива лежит горбатый островок причудливой формы, отдаленно напоминающий панцирь гигантской черепахи. Именно это сходство и определило в свое время название острова: Тортуга-де-Мар, что в переводе с испанского обозначает «морская черепаха». Это всего лишь жалкий клочок суши, размером приблизительно тридцать на десять километров, и на карте он едва ли больше булавочной головки. Но именно здесь и находился, образно выражаясь, очаг возгорания того страшного пожара человеческой злобы, алчности, жестокости и похоти, что прокатился по южным морям и разнес ужас и смерть по всей испанской Вест-Индии, от Сант-Августина до Тринидада, от Панамы до побережья Перу.
Приблизительно в середине семнадцатого века некие французские авантюристы отправились на баркасах и шлюпках с укрепленного острова Сент-Кристофер на запад, намереваясь найти там острова. «С невыразимым восторгом» узрев Эспаньолу (на которой, как следует из названия, уже обосновались к тому времени первые испанские поселенцы), они высадились на сушу и направились в глубь острова, где обнаружили несметное количество одичавших коров, быков, лошадей и свиней.
Поскольку кораблям, возвращавшимся из Вест-Индии в Европу, требовалось пополнять запасы продовольствия, еда, в особенности свежая, на островах Испанских морей пользовалась большим спросом. Стало быть, заготовка говядины и свинины и ее продажа направляющимся на родину кораблям обещала крупную прибыль.
Северо-западное побережье Эспаньолы, обращенное к восточному выходу Старого Багамского пролива, что между Кубой и Большой Багамской банкой, лежало практически на главной магистрали тогдашних мореходных путей. Французы-первопроходцы не замедлили воспользоваться той двойной выгодой, что обещал им остров: даровой одичавший скот и готовый рынок сбыта для него. И вот, словно рой комаров, устремились они на баркасах на Эспаньолу и заполонили всю ее западную оконечность. Там они и обосновались: забивали скот, солили, коптили и вялили на солнце мясо и проматывали заработанные тяжким трудом денежки в необузданных кутежах, возможностей для которых в испанской Вест-Индии всегда было предостаточно. Кстати, само название «буканьеры» происходит от французского слова «boucaner» — заготовлять впрок (рыбу или мясо).
Поначалу испанцы не обращали внимания на бродяг-французов, которые без лишнего шума вытаскивали свои лодки и каноэ на берег и отстреливали одичавших бычков, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Когда же число незваных гостей стало исчисляться десятками, а затем и сотнями, дело приняло несколько иной оборот, и среди испанских поселенцев начало нарастать недовольство.
Однако беспечных буканьеров это ничуть не озаботило, их беспокоило совсем другое: нехватка на Эспаньоле удобных мест для погрузки.
В поисках выхода отряд охотников рискнул пересечь узкий пролив, разделявший главный остров и Тортугу. Здесь-то французы и нашли то, в чем так нуждались: удобную гавань, как раз на слиянии Наветренного и Старого Багамского проливов. Это чрезвычайно их обрадовало: теперь четыре пятых торговых судов, курсирующих между Испанией и Индией, будут следовать как раз мимо их причалов.
На острове проживало несколько испанцев, и поначалу они вели себя по отношению к чужакам миролюбиво и дружелюбно. Однако вскоре через узкий пролив перебрались и другие французы, а за ними еще и еще, и так продолжалось до тех пор, пока они в конце концов не заполонили всю Тортугу и не превратили ее в одну гигантскую коптильню говядины, добывавшейся на соседнем острове. Подобная экспансия вызвала немалое беспокойство среди испанцев, как перед этим и у их соотечественников на Эспаньоле.
Дело закончилось тем, что в один прекрасный день на остров на шести военных кораблях прибыли испанские солдаты. Они высадились на панцире Тортуги и разметали французов по лесам да твердыням скал, как штормовой ветер расшвыривает солому. Ночью испанцы напились до умопомрачения и до хрипоты прославляли свою победу, в то время как побитые французы угрюмо переправились на каноэ обратно на главный остров. Так Морская Черепаха вновь стала испанской.
Однако испанцы не удовольствовались столь незначительным триумфом, как очистка Тортуги от назойливых чужаков. Воодушевленные легкой победой, они двинулись на Эспаньолу, полные решимости избавиться от всех лягушатников подчистую. Какое-то время дела у них шли гладко, ибо французские охотники бродили по лесам поодиночке, в компании разве только своих полудиких собак, так что стоило двум-трем испанцам натолкнуться на такого отшельника, и он чрезвычайно редко — если только такое происходило вообще — выходил из леса вновь, и даже место его упокоения оставалось неизвестным.
Впрочем, в конечном итоге успех испанцев обернулся их же поражением, ибо буканьеры в целях самозащиты начали объединяться, и повсеместно возникали необычайные союзы парии с парией — столь тесные и близкие, что уподобить их можно, пожалуй, только союзу мужа и жены. Когда двое буканьеров вступали в подобное товарищество, составлялся договор, подписывавшийся обеими сторонами, их имущество объединялось, и в поисках счастья они вместе выбирались из леса. С этого времени они становились единым целым.
Вместе трудились днем, вместе спали ночью. То, что претерпевал один, претерпевал и другой. Добыча отныне делилась поровну. И только смерть могла их разлучить, причем в этом случае уцелевший наследовал все имущество своего товарища. Вот тогда-то охота испанцев на буканьеров приняла совсем иной оборот, ибо два буканьера — презирающие смерть, всегда бывшие настороже, да еще вдобавок меткие стрелки — стоили шестерых испанцев-островитян.
Вскоре, став более организованными и объединившись с целью самозащиты, французы перешли в наступление. Они вернулись на Тортугу, и теперь настал черед испанцев поспешно убираться с острова, а французов — похваляться победой.
Захватив Тортугу, французы отправили послание на Сент-Кристофер, попросив прислать им собственного губернатора, и вскоре к ним прибыл некий мосье Ле Вассер. Морская Черепаха обросла укреплениями, и колонисты, состоявшие из мужчин сомнительной репутации и женщин, в репутации которых сомнений и вовсе не возникало, так и повалили на остров. Недаром существовало присловье, что для буканьеров дублон был что фасоль, так что сие место как нельзя лучше подходило для открытия публичных домов и кабаков, владельцы которых собирали тут золотую жатву. Так остров стал французским.
До сей поры обитатели Тортуги довольствовались получением максимально возможной прибыли с направлявшихся на родину кораблей исключительно мирными способами законной торговли. Ввести пиратство как более скорый и простой способ разбогатеть, нежели тот почти честный обмен, что обыкновенно практиковали буканьеры, было предначертано обосновавшемуся на Тортуге нормандцу по прозвищу Пьер Великий.
Набрав двадцать восемь человек, таких же отчаянных и безрассудных, как и он сам, Пьер Великий на суденышке, размеры которого с трудом позволяли вместить всю его команду, храбро покинул остров и, проплыв по Наветренному проливу в Карибское море, затаился в ожидании добычи, которая окупила бы немалый риск его авантюры.
Поначалу удача упорно отворачивалась от Пьера и его товарищей. Запасы провизии и воды таяли, и перед ними маячила невеселая перспектива голода да бесславного возвращения. И вот, когда они совсем уже было потеряли надежду, их взорам вдруг предстал испанский корабль торгового флота, отставший от сопровождения.
Баркас, на котором плыли буканьеры, был так мал, что вполне мог бы послужить шлюпкой для какого-нибудь крупного военного корабля. Числом испанцы превосходили их втрое, к тому же Пьер и его люди были вооружены лишь пистолетами да саблями. Тем не менее это был их единственный шанс, так что наши авантюристы твердо вознамерились либо захватить испанца, либо умереть. Во мраке ночи они подкрались к торговцу (причем Пьер отдал приказ затопить свое суденышко сразу после высадки), вскарабкались на борт не подозревавшего об опасности корабля, сущей волной захлестнув его палубы: в одной руке у каждого из буканьеров был пистолет, а в другой — сабля. Часть пиратов помчалась к корабельному арсеналу и захватила оружие и боеприпасы, стреляя и рубя всех, кто попадался им на пути или пытался оказывать сопротивление. Другой отряд следом за Пьером Великим ворвался в кормовую каюту, где капитан мирно играл с товарищами в карты. К его груди приставили пистолет и потребовали сдать корабль. Испанцам оставалось лишь подчиниться. Так Пьеру Великому и его людям удалось захватить огромную добычу.
Новость о сем великом деянии и добытых сокровищах быстро распространилась среди всех буканьеров на Тортуге и Эспаньоле. Можете представить себе, что там началось! Недаром говорится, что дурной пример заразителен. Охота на одичавший скот и заготовка мяса теперь едва ли не презирались, а единственным достойным занятием стало считаться пиратство: всем хотелось поживиться за счет торговцев и сорвать немалый куш.
В скором времени пиратство достигло небывалого размаха. Между капитанами и командами составлялись и подписывались договоры, которые обеим сторонам надлежало строго выполнять.
В каждой профессии есть те, кто добивается в ней славы, такие, кто справляется вполне сносно, и полные неудачники. Не стало исключением из этого правила и пиратство: ведь некоторые флибустьеры добились просто небывалой известности, и их имена, пускай с течением времени слава их обладателей несколько поблекла и потускнела, дошли до наших дней.
Например, некий Пьер-Франсуа, который на баркасе с двадцатью шестью головорезами дерзко ворвался в гущу жемчужной флотилии у побережья Южной Америки, под дулами пушек двух кораблей охранения напал на флагманский корабль, захватил его, хотя судно и было вооружено восемью пушками, а экипаж его насчитывал шестьдесят человек, и благополучно увел бы флагмана, не свались за борт при подъеме парусов грот-мачта, вследствие чего кораблям охранения удалось подойти к флибустьерам, и те лишились добычи.
Но даже имея два этих корабля против уцелевших буканьеров (напомним, первоначально тех было всего двадцать шесть), испанцы сочли за благо предоставить пиратам судно и позволить Пьер-Франсуа с товарищами безнаказанно скрыться.
Другой флибустьер, по прозвищу Бартоломью Португалец, заслуживает, пожалуй, более подробного рассказа. На суденышке с командой из тридцати авантюристов он напал близ мыса Коррьентес на мощный корабль, чей экипаж насчитывал около семидесяти человек.
Его атаки следовали одна за другой, отражаемые единственно за счет количественного перевеса оборонявшихся, все усилия которых приводили лишь к возобновлению нападения. И так продолжалось до тех пор, пока наконец выжившие испанцы, числом около пятидесяти, не сдались двадцати уцелевшим пиратам, немедленно заполонившим палубы их судна, словно орда залитых кровью и прокопченных порохом чертей.
Однако затем корабль у пиратов все же отбили, а сам Бартоломью Португалец едва уцелел, пережив ряд невероятных приключений. Но стоило ему благополучно избежать лап испанцев, как он с командой вновь набранных авантюристов под покровом ночи повторно напал на тот же самый корабль (на этот раз стоявший на якоре в гавани Кампече под охраной пушек форта), благополучно захватил его, вытравил цепь и дал ходу, не потеряв при этом ни одного человека. Вскоре, однако, разразился шторм, и корабль затонул близ острова Пинос, что, впрочем, никоим образом не умалило лихость сего деяния.
С двумя вышеупомянутыми героями вполне мог сравниться по известности и Рок Бразилец: жестокий и бесшабашный выходец из Голландии, прибывший в Испанские моря с бразильского побережья, чем и объясняется его незамысловатое прозвище. Этот человек прославился после первой же предпринятой им авантюры: он захватил корабль с серебром немыслимой ценности и благополучно привел его на Ямайку. Когда же испанцы с немалым трудом все-таки пленили сего флибустьера, он так запугал их рассказами о беспощадной мести, которая неминуемо последует со стороны его приверженцев, что те предпочли его отпустить.

И это лишь три наиболее выдающихся из великого множества заполонивших Испанские моря буканьеров. А сколько их еще было — не менее отчаянных, не менее безрассудных и не менее алчных, обуреваемых безумной жаждой наживы.

Последствия пиратства вскоре стали очевидными. Владельцы кораблей и торговцы не желали понапрасну рисковать, и испанская коммерция в тех водах практически сошла на нет. Суда не осмеливались покидать порты, кроме как под конвоем мощных военных кораблей, но даже такая предупредительная мера не всегда избавляла от нападения. Товары из Центральной и Южной Америки попадали в Европу через Магелланов пролив, маршрутами же между Багамскими и Карибскими островами почти никто не ходил.

Так что в итоге «буканьерство», как его стали повсеместно называть, перестало приносить те баснословные барыши, на которые флибустьеры могли рассчитывать поначалу. Сливки сняли, и молока в плошке осталось совсем чуть-чуть. Уже нельзя было сколотить сказочное состояние всего лишь за десять дней плавания, а те деньги, что добывались, едва ли стоили подстерегавших пиратов опасностей. Необходимо было изобрести что-то новое, иначе буканьерству суждено было прекратить существование.

И вот появился человек, который показал пиратам новый способ выжимать из испанцев деньги. Это был англичанин по имени Льюис Скот.

Следствием прекращения торговли в Испанских морях стало неизбежное накопление всех собранных и произведенных богатств в наиболее крупных, укрепленных городах и селениях Вест-Индии. Поскольку море пиратов добычей больше не баловало, ее теперь приходилось взимать на суше: ведь разбойничать можно и там. Льюис Скот был первым, кто додумался до подобного решения.

Он собрал многочисленный отряд таких же отчаянных и жадных до наживы головорезов, как и он сам, обрушился на городок Кампече и разграбил его подчистую, захватив все, что только можно было унести.

Когда же в городе остались лишь голые стены, Скот пригрозил жителям сжечь его дотла, если не получит крупной суммы денег в качестве выкупа. С награбленным добром он отправился на Тортугу, куда благополучно и прибыл. Итак, проблема была решена.

За Скотом последовал некий Мансвельд, буканьер менее известный, который совершил налет на остров Санта-Катарина, ныне Провиденсия, захватил его и, использовав в качестве базы, предпринял не слишком удачную высадку в Новой Гранаде и Картахене. Его имя, быть может, и вовсе не дошло бы до нас, не будь он учителем наиспособнейшего из учеников — великого капитана Генри Моргана, самого известного из всех буканьеров, человека, несомненно, выдающегося, одно время занимавшего пост губернатора Ямайки и посвященного в рыцари Карлом II.
Потом был храбрец Джон Дэвис: он родился на Ямайке, где тягу к пиратству впитал с молоком матери. С отрядом из всего лишь восьмидесяти человек он под покровом ночи напал на крупный город Никарагуа, перерезал часовых и затем «безо всякого почтения и уважения» принялся грабить церкви и дома.

Конечно же, беспорядки в целом городе не могли длиться долго, и вскоре горстке пиратов пришлось убраться восвояси. Однако за весьма непродолжительное время они ухитрились награбить и унести с собой денег и драгоценностей на сумму в пятьдесят тысяч песо да еще вдобавок захватить в заложники более десятка знатных граждан, за которых впоследствии потребовали выкуп.

Ну а потом на сцене появился человек, которому удалось достичь гораздо больших высот, нежели всем его предшественникам. То был Франсуа Олоне, разграбивший города Маракайбо и Гибралтар. Холодный, бесстрастный и безжалостный, с ледяным сердцем, не ведавшим приливов человеческой теплоты, этот страшный флибустьер не знал милосердия и ни разу не испытал хоть малейшего проблеска жалости к тем несчастным, кто по воле злого рока попадал в его обагренные кровью руки.

Губернатор Гаваны направил против него крупный боевой корабль с негром-палачом на борту, дабы после захвата пиратов не возникло непредвиденных проволочек и правосудие немедленно свершилось. Но Олоне не стал дожидаться прихода военных: он отправился им навстречу и обнаружил корабль на якорной стоянке в устье реки Эстера. На рассвете он напал на него — стремительно, внезапно и решительно. Скоро корабль был захвачен, а испанцы загнаны в трюмы. Затем последовала развязка. Одного за другим испускавших отчаянные вопли пленников выволакивали наружу и хладнокровно убивали, в то время как Олоне стоял на палубе полуюта и бесстрастно взирал на происходящее. В числе прочих вытащили и негра. Тот умолял сохранить ему жизнь, обещая рассказать все, что знает. Олоне учинил негру допрос и, выжав из него что только мог, равнодушно махнул рукой — и бедняга отправился к остальным. Был помилован лишь один человек: Олоне отослал его к губернатору Гаваны с посланием, что впредь он не пощадит ни одного испанца, которого встретит с оружием. И это не было пустой угрозой.

Взлет прославленного Олоне отнюдь не был стремительным. Он пробивал себе дорогу наверх упорным трудом, преодолевая множество неудач. Но вскоре, после постоянных поражений, течение фортуны изменило направление и понесло его от одного успеха к другому, без всяких помех и препятствий, и так продолжалось довольно долго.
Курсируя близ Маракайбо, Олоне захватил торговый корабль, груженный огромным количеством серебра и монет, и тогда-то у него и созрел замысел напасть на сей богатый город. Не теряя времени, он набрал на Тортуге полтысячи отъявленных негодяев, взял с собой некоего Мишеля де Баско и еще двести буканьеров, которыми тот командовал, вошел в Венесуэльский залив и словно чума обрушился на обреченный город. Сойдя с кораблей, буканьеры атаковали охранявший город форт в устье пролива, что ведет в озеро Маракайбо.

Испанцы держались стойко, обороняясь всеми подручными средствами. Однако через три часа крепость была сдана, а гарнизон бежал, сея ужас и смятение среди жителей города. Спасаясь от пиратов, те, кто мог, на лодках направились в город Гибралтар, что располагался на берегу того же озера, приблизительно на сто пятьдесят километров южнее.

Ну а пираты безнаказанно вступили в город, и несложно догадаться, что за этим последовало. Такого разгула страстей и такой кровавой резни испанская Вест-Индия еще не видывала. Разбойники оставляли от домов и церквей лишь голые стены. Мужчин и женщин пытали, дабы выведать, где еще спрятаны сокровища.

Обобрав подчистую Маракайбо, пираты по озеру доплыли до Гибралтара, куда сбежала часть охваченных паникой и ужасом горожан.

Местный губернатор, храбрый солдат, служивший своему королю еще во Фландрии, собрал войско в восемьсот человек, укрепил город и стал поджидать надвигающихся грабителей. В должное время те появились, и вскоре, несмотря на мужественную оборону, Гибралтар также пал. Последовало повторение сцен, что уже разыгрывались в Маракайбо на протяжении предыдущих пятнадцати дней, только здесь пираты бесчинствовали целых четыре ужаснейших недели, вымогая деньги — деньги! и еще раз деньги! — у нищих бедолаг, набившихся в эту зачумленную дыру.

Наконец буканьеры убрались, потребовав, однако, перед уходом еще денег — десять тысяч песо — в качестве выкупа за город, который в случае невыплаты грозились предать огню. Испанцы заколебались и начали было торговаться, а вот со стороны Олоне никаких колебаний не возникло. Он поджег город, как и обещал, после чего требуемая сумма была немедленно выплачена, и пиратов стали слезно умолять помочь погасить распространяющееся пламя. Те снизошли до согласия, но, несмотря на все их старания, примерно половина города была уничтожена огнем.

Затем флибустьеры вернулись в Маракайбо и потребовали там уже тридцать тысяч песо. Памятуя о судьбе Гибралтара, его жители торговаться не стали, вот только насобирать столько денег в опустошенном районе оказалось совершенно невозможно. Но проблему все-таки уладили: город откупился двадцатью тысячами песо и пятью сотнями голов скота, после чего Олоне наконец-то покинул измученный и обескровленный Маракайбо.

На соседнем островке буканьеры поделили между собой двести шестьдесят тысяч песо, не считая огромного количества драгоценностей, тюков шелка и льна и прочих разнообразных трофеев.

Такова была величайшая авантюра, прославившая Олоне. Однако с той поры звезда его уже неуклонно закатывалась — ибо, казалось, даже небо отвернулось от подобного чудовища, — пока в конце концов он не принял жуткую, неописуемо ужасную смерть от рук индейцев неизвестного племени на Панамском перешейке.
Ну а теперь мы добрались в своем рассказе до величайшего из буканьеров, человека, бывшего на голову выше других, одно лишь имя которого даже в наши дни воскрешает в памяти его дерзкие подвиги, неустрашимую отвагу, свирепую жестокость и неутолимую жажду золота. Я имею в виду прославленного капитана Генри Моргана, бесстрашного валлийца, деяния которого по праву считаются «золотым веком» буканьерства.

Добровольно согласившись стать рабом в обмен на то, чтобы его перевезли через море, что было вполне в духе тех времен, Морган честно отработал свой срок на Барбадосе. А едва обретя свободу, немедленно ступил на стезю пиратства, на коей вскоре и достиг небывалых высот. Он присоединился к Мансвельду во время упомянутого налета на остров Санта-Катарина, чью значимость как центра операций против близлежащих побережий наш герой, будучи превосходным стратегом, никогда не упускал из виду.

Первым предприятием капитана Генри Моргана в испанской Вест-Индии было нападение всего лишь с горсткой сообщников на кубинский Пуэрто-дель-Принсипе, ныне Камагуэй. Дерзость сего деяния впоследствии так и не была превзойдена ничем подобным, даже прославленным налетом на Панаму. На глазах у всей Кубы пираты бесстрашно вернулись в свои лодки. Им удалось не только благополучно бежать, но и увезти с собой огромную добычу, составившую триста тысяч песо, а также пятьсот голов скота и множество заложников.

Но когда дело дошло до дележки этого богатства — ну надо же такому случиться! — из всей суммы обнаружилось лишь пятьдесят тысяч песо. Что произошло с остальными деньгами, никто, за исключением капитана Моргана, не знал. Честность по отношению к товарищам никогда не входила в число его приоритетов.

Само воплощение грубости, жестокости и бесчестия, капитан, казалось, обладал чудесным даром внушения: он без труда убеждал необузданных буканьеров полностью подчиняться его решениям и полагаться единственно на его слова. Несмотря на огромную сумму, которую он наверняка единолично присвоил, новобранцы потекли к нему рекой, и в конечном итоге его шайка стала самой многочисленной и хорошо снаряженной из всех подобных.
Вскоре капитан Морган пришел к заключению, что урожай добычи поспел в Порто-Белло, и городу был подписан приговор. Подступы к Порто-Белло охраняли две мощные крепости с многочисленным гарнизоном под командованием наихрабрейшего из солдат, когда-либо носивших клинки из толедской стали. Но неприступные крепости и доблестные солдаты были для буканьеров пустым звуком, когда жажда золота будоражила их кровь.

Высадившись в Пуэрто-Насо, городе примерно в сорока километрах западнее Порто-Белло, пираты посуху дошли до цели назначения, расположились перед крепостью и дерзко потребовали ее сдачи. Получив отказ, Морган пригрозил, что пощады никому не будет. Но это не напугало гарнизон; тогда пираты пошли на штурм и после ожесточеннейшего сражения овладели крепостью. Морган свое слово сдержал: испанцев заперли в здании гауптвахты, подожгли пороховой склад — и солдаты вместе с крепостью взлетели на воздух. В клубах дыма и пыли буканьеры хлынули в город. Губернатор оказал им сопротивление, запершись во второй крепости, и он вполне смог бы продержаться, не предай его свои же собственные солдаты. С громкими воплями пираты ворвались в бастион, но губернатор продолжал сражаться, хотя жена и дочь прильнули к его ногам, умоляя сдаться, и кровь из раны на лбу заливала белый воротник отважного испанца, пока наконец милосердная пуля не положила конец его тщетной борьбе.

Дальше все разворачивалось по уже знакомому сценарию: пираты разграбили все, что можно было унести, а с горожан потребовали выкуп.

На этот раз дележка добычи, составившей двести пятьдесят тысяч песо плюс товары и драгоценности, совершилась честно — по крайней мере, по видимости.

Следующими жертвами вновь оказались злополучные Маракайбо и Гибралтар, едва лишь начавшие оправляться от разорения, учиненного Олоне. Оба города вновь обобрали до последнего тюка товара и пиастра, а с несчастных жителей взяли непомерный выкуп.

Здесь развитие событий, казалось бы, приняло несколько иной оборот, ибо по уходу из Гибралтара капитан Морган обнаружил в устье озера три поджидающих его мощных военных корабля. Понимая, что деваться ему некуда, пират склонился было к компромиссному разрешению ситуации, предложив даже вернуть все награбленное, если его отпустят с миром. Но нет, командир испанцев и слышать об этом не хотел. Полагая, что пираты полностью в его власти, он предпочитал потерять добро, но раз и навсегда их уничтожить.

Однако сие решение оказалось для испанцев неудачным, ибо вместо того, чтобы парализовать волю пиратов страхом, как на то рассчитывал командир, оно просто-напросто обернуло их безумную отвагу в столь же безумную отчаянность.

Большой баркас, захваченный в Маракайбо, превратили в брандер[2], заполнив его серой, смолой и пропитанными маслом пальмовыми листьями, и соорудили импровизированную команду, вырядив в испанские шляпы и матросские бушлаты деревянные чурбаны. Затем пираты по проливу устремились к испанцам: впереди, направляясь прямо к флагманскому кораблю, шел брандер. У его штурвала стояли добровольцы — храбрейшие и отчаяннейшие из всей пиратской шайки, по бортам же были расставлены ряженые чурбаны. И вот они подошли к флагманскому кораблю и, невзирая на шквальный огонь его мощных пушек, зацепились за него абордажными крючьями. Когда испанцы разглядели, чем на самом деле являлся их противник, было уже слишком поздно.

Они попытались было оторваться от брандера, но оба корабля охватили клубы дыма, за которыми почти сразу же последовала вспышка пламени, и судьба флагмана была решена. Второй корабль, не став дожидаться подхода пиратов, устремился к форту, под пушками которого и был затоплен собственной трусливой командой, бросившейся на берег. Третий корабль, не имевший возможности спастись бегством, пираты захватили без малейшего сопротивления. Таким образом, выход из озера освободился. Буканьеры отплыли восвояси, оставив Маракайбо и Гибралтар поверженными во второй раз.

Ну а затем капитан Морган решил предпринять следующую авантюру, равных которой не было во всех летописях буканьерства: ни много ни мало, захват Панамы, являвшейся в те времена наряду с Картахеной, пожалуй, самым мощным и укрепленным городом Вест-Индии.

В порядке подготовки к сему мероприятию он заполучил у губернатора Ямайки каперские грамоты и на основании весьма гибких полномочий, предоставленных ими, тут же принялся собирать все необходимое.

Когда распространилась весть, что великий капитан Морган готовит небывалую авантюру, которая затмит все его прежние подвиги, под его знамена начали стекаться толпы народу. В результате Морган собрал армию из двух с лишним тысяч головорезов — и это при том, что детали операции хранились в строжайшем секрете. Местом сбора был назначен эспаньольский Порт-Кульон, и со всех сторон туда потянулся всяческий сброд. Где только можно было, пираты путем грабежей добывали провизию, и к 24 октября 1670 года все было готово.

Остров Санта-Катарина, как вы помните, некогда уже захватывал Мансвельд, бывший наставником Моргана в пиратском ремесле. Но затем испанцы отбили этот клочок земли и основательно его укрепили. Едва ли не первой акцией, которую Морган предпринял, став капитаном, была попытка захватить Санта-Катарину вновь, но тогда ему не повезло. Теперь же, когда в подобном месте возникла острая необходимость, дабы использовать его в качестве базы для операций, капитан твердо решил, что остров должен быть завоеван. И сие ему удалось.

За время обладания Санта-Катариной испанцы возвели на ней укреплений более чем достаточно, и будь ее губернатор столь же храбр, как его коллега, принявший смерть в крепости Порто-Белло, история, быть может, приняла бы совсем другой оборот. Но он сдал остров самым трусливым образом, поставив единственное условие: чтобы буканьеры изобразили подобие штурма, дабы его доброе имя не было опорочено. Так пала Санта-Катарина.

Следующим необходимым шагом на пути осуществления грандиозного замысла Моргана являлся захват крепости Чагрес, охранявшей устье реки с таким же названием, по которой буканьеры смогли бы перебросить свою армию и провизию к Панаме. Эта операция была проведена отрядом из четырехсот специально отобранных человек под командованием лично капитана Моргана.

Крепость Чагрес, которую испанцы называли Сан-Лоренсо, стояла на вершине крутой скалы над устьем реки. По тем временам это было одно из мощнейших фортификационных сооружений во всей Вест-Индии. И вот ее-то Морган и должен был взять штурмом, коли собирался покорить Панаму.

Атака на крепость, равно как и ее оборона, были ожесточенными, кровавыми и отчаянными. Снова и снова шли буканьеры на штурм, и раз за разом их отбрасывали назад. Настало утро, и уже казалось, что в Чагресе пиратам добиться своего не удастся. Однако внезапно занялись огнем пальмовые листья, которыми были крыты некоторые сооружения в крепости. Пожар быстро распространился, и последовал взрыв одного из складов боеприпасов. Воспользовавшись начавшейся в гарнизоне паникой, пираты сумели пробиться через укрепления, и крепость была взята. Большинство испанцев бросались с крепостных стен в реку или на камни, предпочтя смерть плену и возможным пыткам. Из оставшихся многие были преданы мечу, и лишь малую часть взяли в плен.
Так пала крепость Чагрес, и между буканьерами и Панамой теперь лежали лишь нехоженые леса.

Отныне имя обреченного города не было тайной.

Генри Морган и двенадцать сотен его людей двинулись в тесных каноэ вверх по течению реки. Они плыли практически без остановок, лишь изредка давая отдых затекшим ногам, пока не достигли местечка, известного под названием Крус-де-Сан-Хуан-Гальего, где из-за мелководья им пришлось отказаться от лодок.

Оставив сто шестьдесят человек охранять лодки на случай, если они потерпят поражение на подходе к Панаме, пираты ринулись в дебри.
Там их поджидал противник куда более могущественный, нежели испанское войско со всеми его пушками, порохом да свинцом: голод. Продвигаясь вперед, пираты практически не встречали сопротивления, но куда бы они ни входили, везде обнаруживали одно и то же: уничтоженную перед их появлением провизию — до последней жилки мяса, до последнего зернышка маиса, до последнего кусочка хлеба. Даже когда буканьеры успешно отбивали нападения и засады и обращали испанцев в бегство, те все равно успевали опустошить кожаные сумки с провизией своих мертвых товарищей, и пиратам ничего не доставалось.

Приведем слова участника той экспедиции: «В конце концов мы опустились до поедания этих самых кожаных сумок, чтобы дать желудкам хоть какую-нибудь пищу».

Десять дней пираты претерпевали мучительные лишения, но все же упрямо пробивались вперед, слабея от голода и изнемогая от лихорадки. Но вот, поднявшись на холм, они увидели над верхушками деревьев тропического леса шпили Панамы, и теперь ничто уже не лежало между ними и целью, не считая сопротивляющихся испанцев, по четыре на каждого из пиратов — сущая безделица, с подобным они уже неоднократно справлялись.

Пираты ринулись на Панаму, и навстречу им вышли испанцы: четыреста всадников, две с половиной тысячи пеших да еще две тысячи диких бизонов, стадо которых направили на буканьеров, дабы смешать их ряды. Пиратов было лишь восемьсот человек — остальные либо пали в сражениях, либо умерли от лишений, пробираясь через леса. Однако уже через два часа испанцы очертя голову спасались бегством через равнину, оставив на поле брани шестьсот человек убитыми или умирающими.

Что до бизонов, то оголодавшие буканьеры стреляли их и тут же пожирали, ибо не было для них занятия родней, чем забой скота.

Затем пираты пошли на город. Еще три часа сражения, и вот они уже на улицах Панамы: с криками и воплями грабят, обжираются, пьянствуют и дают выход всем своим низменным и неописуемым страстям, жегшим их души подобно адскому огню. И опять все идет по ставшей уже привычной схеме: грабежи, зверства и вымогательство. Вот только на этот раз выкупать было нечего, ибо Морган отдал приказ об уничтожении города. Начались поджоги, и Панама, один из величайших городов Нового Света, была стерта с лица земли. Почему было совершено сие деяние — ответа на этот вопрос не знал никто, кроме самого Моргана. Возможно, таким образом он хотел выявить все тайники, где хранились сокровища. Или же была еще какая-то причина, но эту загадку великий буканьер унес с собой в могилу. Еще три недели оставались Морган и его люди в этом несчастном месте. Когда же они покинули его, их сопровождало сто семьдесят пять голов вьючного скота, нагруженного золотом, серебром и драгоценностями, я уж не говорю о баснословном количестве товаров и шестистах заложниках.

Что сталось со всем этим богатством и какую сумму оно составляло изначально, известно одному лишь Моргану. Ибо, когда был произведен дележ, оказалось, что на каждого пирата пришлось лишь по двести песо.

По объявлении сего результата поднялся такой рев проклятий, что даже капитан Генри Морган содрогнулся. Ночью он и еще четыре командира подняли якорь и ушли в море: поговаривали, что эти пятеро-то и поделили меж собой большую часть трофеев. А ведь общая сумма награбленного в Панаме могла составить немногим менее полутора миллионов долларов. Если учитывать эту весьма правдоподобную цифру, разнообразная добыча, захваченная Морганом в Вест-Индии, представляется следующей: Панама — 1 500 000 долларов, Порто-Белло — 800 000, Пуэрто-дель-Принсипе — 700 000, Маракайбо и Гибралтар — 400 000, прочие пиратские акции — 250 000; в целом получается просто колоссальная сумма: 3 650 000 долларов. Располагая таким сказочным богатством, вырванным у испанцев огнем и мечом и подлейшим образом украденным у собственных товарищей, капитан Генри Морган удалился от дел, после чего при всеобщем уважении почивал на лаврах своих подвигов, был даже посвящен в рыцари добродетельным Карлом II и в конце концов назначен губернатором богатой и процветающей Ямайки.

По его пятам пошли другие пираты. Пыл захвачен и разграблен Кампече, пала даже Картахена. Однако с Генри Морганом слава буканьеров достигла своей кульминации, и с той поры их мощь, богатство и жестокость все убывали, пока наконец не исчезли полностью.

Но пока же, в то время, о котором мы ведем речь, акции буканьеров становились все более и более дерзкими. И правительства метрополий, вконец выведенные из себя подобной бесчеловечной жестокостью, серьезно взялись за искоренение пиратства, обрубая и подрезая главный ствол, пока отдельные его ветви не рассеялись кто куда, на основании чего ошибочно заключили, что организованное пиратство повержено. Однако отнюдь не уничтоженные одиночки лишь оказались разбросаны по всем сторонам света, и к ним продолжали стягиваться разнообразнейшие отбросы человечества.

Так вот и получилось, что, когда сдобренный нафталином семнадцатый век должным образом уложили в сундук прошлого, вдоль побережий Атлантики на вооруженных судах курсировало десятка два, а то и больше, шаек флибустьеров: под развевающимся на носу черным флагом с черепом да скрещенными костями и с кишащими на палубах, просто не поддающимися описанию командами из отборнейших подонков цивилизованного и полуцивилизованного человечества (белых, черных, красных и желтых), ставших широко известными как маронеры.

Конечно же, сии ветви старого буканьерского ствола не ограничивались грабежами лишь в морях Америки. Ост-Индии и африканскому побережью также довелось стать свидетелями их деяний и немало претерпеть, и даже Бискайский залив имел достаточно оснований не забывать о налетах флибустьеров.

Достойные побеги столь достойного ствола разнообразно совершенствовали родительские приемы: в то время как буканьеры довольствовались охотой единственно на испанцев, маронеры собирали урожай с торговых кораблей всех наций.

Так они курсировали туда-сюда по атлантическому побережью на протяжении пятидесяти лет: то было скорбное время для жителей прибрежных районов Новой Англии, Срединных колоний и Виргинии, перевозивших соленую рыбу, зерно и табак в Вест-Индию. Торговля стала почти такой же опасной, как и каперство, и при назначении капитанов учитывали не только то, насколько они искусны в судовождении, но и их боевой опыт.

Поскольку большая часть торгового оборота в американских водах приходилась на указанных прибрежных янки, самые тяжелые и чувствительные удары обрушивались тоже на них. В порты одна за другой приходили невеселые сводки: то судно сожжено, это потоплено, другое пираты угнали для собственных нужд, еще одно полностью лишилось товаров и пришло в порт, словно пустая скорлупка. Бостон, Нью-Йорк, Филадельфия и Чарлстон — все страдали одинаково, и у почтенных судовладельцев для подсчета потерь уже не доставало пальцев на руках, так что им приходилось вести зловещие записи на грифельных досках.

В словаре Уэбстера приводится следующее значение глагола «maroon» — высаживать на необитаемом острове моряка, совершившего какое-либо серьезное преступление. Отсюда-то и пошло название «маронер», ибо высадка на необитаемом острове была у этих людей наиболее действенным актом наказания или мести. Если пират нарушал одно из многочисленных правил, которыми руководствовалась шайка, его оставляли в одиночестве на острове. Ежели капитан защищал свое судно так, что это пришлось не по душе напавшим на него пиратам, его ждала та же участь. И даже сам пиратский капитан, не угодивший своим подчиненным, например слишком строгими порядками, мог подвергнуться сему наказанию, которое он, быть может, сам не единожды применял к другим.

Процедура высадки на необитаемом острове была настолько же простой, насколько и ужасной. Находили подходящее место (обычно как можно дальше от торговых путей), и осужденного в лодке доставляли на берег. Там его высаживали на песчаную отмель, бросив рядом мушкет с десятком пуль и несколькими щепотками пороха да бутыль с водой, после чего шлюпка возвращалась на корабль, оставив беднягу в полнейшем одиночестве — бесноваться до безумия или же вязнуть в глубинах угрюмого отчаяния, пока смерть милосердно не избавляла его от мук. Лишь крайне редко о высаженном на остров слышали вновь. Быть может, порой команда шлюпки с какого-нибудь судна, случайно оказавшегося в тех местах, находила несколько костей, белеющих на песке в лучах ослепительного солнца — и больше ничего. Ну вот, теперь вы знаете, кто такие маронеры.
Несомненно, подавляющее большинство пиратских капитанов были англичанами, ибо, кажется, еще со времен правления Елизаветы I, то есть со второй половины шестнадцатого века, капитаны бороздивших далекие моря британских судов обладали врожденной склонностью ко всем авантюрам, хоть сколько-нибудь отдававших пиратством, и начиная с великого адмирала Фрэнсиса Дрейка времен войны с Испанией и вплоть до свирепого Генри Моргана эпохи буканьеров за англичанами числились самые дерзкие и лютые деяния, равно как на их совести был и наибольший причиненный морскими разбойниками ущерб.

Список английских пиратов возглавляет бесстрашный капитан Эвери, один из основателей маронерства. Образ этого человека смутен и едва различим сквозь туман восхваляющих героя мифов и преданий. Его последователи, пожалуй, превзошли Эвери в своих деяниях, однако именно он был первым из маронеров, сведения о коем дошли до наших дней.

Когда англичане, голландцы и испанцы заключили соглашение об искоренении буканьерства в Вест-Индии, некие видные граждане Бристоля снарядили в помощь сей похвальной программе два корабля — ибо их торговля несомненно несла от всяких морганов и олоне тех времен значительные убытки. Один из кораблей назвали «Герцог», и им командовал некий капитан Гибсон, а должность помощника занимал вышеупомянутый Эвери.

Они направились в Вест-Индию, где Эвери и осознал все выгоды пиратства: его до глубины души поразило, сколько всевозможных товаров можно было заполучить при весьма незначительных усилиях.

Однажды ночью капитан «Герцога», бывший завзятым любителем пунша, против обыкновения не сошел на берег, дабы утолить жажду в таверне, а втихомолку напился в своей каюте. И пока он похрапывал под воздействием спиртного, Эвери и несколько других заговорщиков неспешно подняли якорь и под покровом темноты вышли из гавани Ла-Коруньи, прямо сквозь гущу стоявшей на якоре союзнической флотилии.

Наутро качка, бряцание и стук такелажа наверху да топот ног по палубе постепенно вывели капитана из состояния сна. Возможно, какое-то время он еще лежал, снова и снова пытаясь навести в похмельном мозгу порядок и осмыслить происходящее, но в конце концов ударил в колокол, и на зов явились Эвери с товарищем. Дальше события развивались так.

— Что происходит? — рычит капитан из койки.

— Ничего, — невозмутимо отвечает Эвери.

— Что-то происходит с кораблем, — настаивает капитан. — Почему он движется? Начался шторм?

— Да нет, — отзывается Эвери, — просто мы вышли в море.

— Как в море? Я не отдавал такого приказания!

— Ну, хватит ломать комедию! Слушай, что я тебе скажу. Отныне капитан корабля — я, так что давай выметайся из каюты. Мы направляемся к Мадагаскару, сколачивать состояньице, и если хочешь прогуляться с нами — что ж, будем рады принять тебя в компанию, но только чур вести себя тихо и не лезть в чужие дела. Нет — тогда у борта есть лодка, и я высажу тебя на берег.
Еще не протрезвевший бедняга капитан не испытывал никакого желания пиратствовать под командованием своего вероломного помощника, потому собрал пожитки и отплыл на лодке еще с четырьмя-пятью матросами, отказавшимися присоединиться к остальным авантюристам.

Судно же направилось искать счастья в водах Ост-Индии, ибо наш новоиспеченный капитан был настроен по-боевому и не собирался тратить время на Вест-Индию, уже выжатую досуха Морганом и прочими менее известными буканьерами. О нет, он возьмет всё одним махом — пан или пропал!

По пути к нему присоединились два шлюпа с Мадагаскара, также намеревавшиеся вволю попиратствовать. Вместе они доплыли до индийского побережья, и на какое-то время имя капитана Эвери исчезло во мраке неизвестности. Но лишь на время, ибо затем оно внезапно воссияло во всем блеске славы. Сообщалось, что принадлежавшее Великому Моголу судно, на борту которого находились сокровища и дочь самого императора, совершавшая хадж в Мекку (моголы исповедовали ислам), столкнулось с пиратами и после непродолжительного сопротивления капитулировало — вместе с девицей, ее свитой да всеми бриллиантами, жемчугами, шелками, серебром и золотом, что находились на борту. Ходили слухи, будто Великий Могол, взбешенный нанесенным ему оскорблением через плоть и кровь его, пригрозил стереть с лица земли несколько английских поселений на побережье, вследствие чего почтенная Британская Ост-Индская компания пребывала в состоянии изрядного волнения. Слухи, разраставшиеся словно снежный ком, также гласили, что Эвери якобы намерен жениться на индийской принцессе (желала она того или нет), стать таким образом раджей и оставить пиратство как неподобающее его сану занятие. Что касается сокровищ, то по мере распространения слухов размеры их все увеличивались и увеличивались.

Разгрызя скорлупу романтики и преувеличения, мы доберемся до ядрышка истории: Эвери действительно напал на индийский корабль с несметными сокровищами (возможно, даже и с дочерью Великого Могола на борту) и захватил его, завладев таким образом огромной добычей.

Придя к заключению, что вновь выбранным ремеслом он заработал денег вполне достаточно, капитан Эвери решил удалиться от дел и на добытые средства благопристойно прожить остаток дней. В качестве первого шага к намеченной цели он надул своих мадагаскарских партнеров. Поскольку из трех судов его корабль был самым большим, Эвери не составило труда убедить их погрузить все сокровища к нему на борт. Благополучно заполучив добычу в свои руки, Эвери одной прекрасной ночью изменил курс своего корабля, и с наступлением утра мадагаскарские шлюпы обнаружили, что бороздят океанские просторы, не имея ни единого гроша из тех сокровищ, которые достались им с таким трудом и которые они теперь могли бы искать хоть целую вечность.
Поначалу Эвери весьма склонялся к тому, чтобы остаться в Бостоне, штат Массачусетс, и будь этот городок хоть чуток покрасочней да поприветливей, он вполне мог бы удостоиться чести стать домом для сего прославленного деятеля. Однако при тогдашнем положении дел Бостон Эвери совершенно не приглянулся, и он взял курс на восток, в Ирландию, где и обосновался в Биддефорде, рассчитывая легко и безбедно прожить до конца своих дней.

Здесь он обнаружил, что хотя и является обладателем огромного количества драгоценных камней — жемчужин, бриллиантов, рубинов и прочих, однако с наличными у него туго: в карманах позвякивала лишь жалкая мелочь. Он решил продать камни и обратился за помощью к некоему купцу из Бристоля, чьи представления о честности ненамного отличались от его собственных. Сей достойный муж взял на себя труд выступить в роли посредника и, прихватив камни Эвери, отправился заключать для своего клиента весьма выгодную сделку — и более пират своих индийских сокровищ не видел.

Если говорить об Америке, то там, пожалуй, наиболее известны два пирата — капитаны Роберт Кидд и Эдвард Тич, по прозвищу Черная Борода.

Сегодня относительно Кидда ничего нельзя сказать с уверенностью, ибо существует великое множество различных гипотез и даже ставится под сомнение, а был ли он пиратом вообще. На протяжении многих лет он считался одним из самых прославленных флибустьеров. Едва ли на американском побережье существовал какой ручей или речушка, клочок суши или же удобный участок песчаного пляжа, скалистый бугорок да пещера, наконец, которые слухи не объявляли бы местом захоронения сказочных сокровищ сего достойнейшего маронера. Теперь же имеются весьма убедительные доказательства того, что пиратом Кидд, скорее всего, никогда не был, а соответственно, и сокровищ тоже не закапывал, за исключением какого-то сундука, который ему пришлось припрятать на острове Гардинера, — но даже это может оказаться вымыслом.
Так что беднягу Кидда придется низвести до заурядного разряда обыкновенных приличных людей, ну, может, и не совсем обыкновенных, но все-таки довольно приличных.
А вот с Черной Бородой дело обстоит иначе, ибо в его лице мы имеем настоящего, громогласного, неистового и яростного пирата per se[3], который на самом деле закапывал награбленные сокровища, не единожды нападал на мирные суда и лично совершил убийств больше, чем достанет пальцев на обеих руках. Он по праву занимал и занимает присужденное ему еще нашими предками почетное место среди флибустьеров, которое наверняка сохранит за собой и во времена наших потомков.

Капитан Тич был уроженцем Бристоля и ремеслу своему обучался на борту различных каперов в Вест-Индии во времена разгоравшейся Войны за испанское наследство — лучшего ученичества и пожелать было невозможно. Наконец где-то во второй половине 1716 года капитан капера, некий Бенджамин Хорниголд, произвел его в офицеры и поручил командование недавно захваченным шлюпом: вот тогда-то звезда Черной Бороды и начала восходить. Нужно было предпринять весьма незначительный шаг да поменять несколько букв в слове, чтобы из «приватира», как именовались английские каперы, превратиться в «пирата», что Тич в весьма скором времени и проделал. И он не только осуществил переход к новой деятельности сам, но еще и уговорил присоединиться к нему своего старого наставника капитана.

Тогда-то и начались те дерзкие и необузданные грабежи, что принесли ему вполне заслуженную славу и вписали его имя в список величайших корсаров.

«Наш герой, — свидетельствует один из историков тех лет, воспевая силу и храбрость сего великого человека, — получил прозвище Черная Борода за огромное количество волос, которые подобно ужасающему метеору покрывали всё его лицо и ужасали Америку более любой кометы, когда-либо появлявшейся на ее небосклоне. Обычно он заплетал их в небольшие косички, завязывал ленточками на манер парика и закладывал за уши. В бою он надевал через плечо ремень с тремя пистолетами в кобурах, вроде нагрудного патронташа, под шляпой же по обеим сторонам от лица втыкал горящие фитили, которые вкупе с его глазами, от природы имевшими вид весьма лютый и дикий, придавали ему такой облик, что даже самое изощренное воображение было не в силах создать более пугающего образа адской фурии».

В ночь перед боем, в котором он был убит, Черная Борода до рассвета бражничал в компании родственных душ. Один из собутыльников спросил, знает ли его несчастная молодая жена, где зарыты его сокровища. «Нет, — ответил пират, — об этом знаем только дьявол и я, и да получит всё тот из нас, кто дольше проживет».

Что до этой несчастной молодой жены, то жизнь, которую устраивали ей муж и его помешанные на роме товарищи, была слишком ужасной, чтобы пересказывать здесь сию печальную историю.

Какое-то время Черная Борода практиковал свое ремесло на юге Испанских морей, сколотив за несколько лет пребывания там весьма скромное состояньице. Вскоре, однако, в голову ему пришла идея попытать счастья у побережья Северной Каролины. С небольшим, но все же внушительным флотом из собственного корабля и двух захваченных шлюпов он двинулся на север. С тех пор он деятельно вносил свою скромную лепту в развитие американской истории.

Сначала Черная Борода объявился за отмелью Чарлстонской бухты, приведя в немалое волнение городок Чарлстон, и стоял там пять-шесть дней, блокируя порт и останавливая по собственной прихоти прибывающие и уходящие суда, так что какое-то время вся местная торговля была полностью парализована. Суда он объявлял трофеями, а экипажи и пассажиров (среди которых оказалось несколько важных особ) удерживал в качестве военнопленных.

Добропорядочным жителям Чарлстона было крайне неловко изо дня в день лицезреть за ровным участком солончака черный флаг с белыми черепом и костями, развевающийся на носу пиратского корабля, равно как и весьма неприятно осознавать, что тот или иной видный горожанин томится с другими пленными в переполненном трюме.
И вот одним прекрасным утром капитан Черная Борода обнаруживает, что его запасы спиртного оставляют желать лучшего.

— Тьфу ты, — вырывается у него, — ну уж, долго нам ждать не придется.

Он призывает к себе бесстрашного капитана Ричардса, командующего шлюпом сопровождения «Месть», и велит тому взять господина Маркса (одного из пленных) и отправиться в Чарлстон за ромом. А надо сказать, что капитан Ричардс был буквально создан для решения подобных задач. Он и погреб к городу, настолько же храбро, насколько и бесстыдно.

— Слушай, ты, — заявляет он губернатору, — нам надо того-то и того-то, и если мы этого не получим, говорю тебе как на духу: мы сожжем ваши чертовы корыта, которые стоят вон там, а всем дурням на них перережем глотки.

На столь убедительный довод возразить было нечего, к тому же почтенному губернатору и добрым горожанам было очень хорошо известно, что Черная Борода и его люди из тех, кто держит свое слово. Так что пират получил свой ром, и хотя он обошелся колонии в две тысячи долларов, дело того стоило.

Рассказывали, что пока капитан Ричардс вел переговоры с губернатором, команда его шлюпки бродила по улицам города, восхитительно проводя время, а жители лишь гневно взирали на них, не осмеливаясь выразить свое недовольство ни словом, ни действием.

Награбив на захваченных судах тысяч семь-восемь долларов, пираты отправились из Чарлстонской бухты к побережью Северной Каролины.

И теперь Черная Борода, в лучших традициях своих предшественников, стал ломать голову, как бы ему надуть своих товарищей и прикарманить денежки.

В бухте Топсейл он посадил свой корабль на мель, якобы случайно. Хэндс, капитан одного из шлюпов, притворился, будто идет ему на помощь, и тоже угодил на мель. Не оставалось ничего другого, кроме как перебраться на другой шлюп: больше судов в маленькой флотилии не было. Таковую привилегию получили Черная Борода и около сорока его любимчиков. Остальные же пираты остались на песчаной косе дожидаться возвращения своих товарищей — но, разумеется, так сего и не дождались.

Что же до Черной Бороды и его команды, то они теперь стали много богаче, ибо количество карманов, требовавших наполнения, изрядно уменьшилось. Однако, по мнению капитана, их все равно было чересчур много, так что он высадил еще часть (человек восемнадцать−двадцать) на голую песчаную банку, откуда их впоследствии милосердно спас другой корсар, случайно оказавшийся в тех краях — некий майор Стид Боннет, к которому мы чуть позже еще вернемся. Где-то приблизительно в то же время был издан королевский указ, обещавший помилование всем тем пиратам, кто сдастся королевским властям до установленной даты. И вот капитан Черная Борода отправляется к губернатору Северной Каролины, где и спасает свою шею от веревки, сдавшись по манифесту. Награбленное, однако же, он придержал у себя.

Дальше события развивались так. Наш бесстрашный капитан обосновался в благословенной провинции Северная Каролина, где завязал с его милостью губернатором весьма тесные отношения, столь же выгодные, сколь и приятные. Есть нечто необычайно притягательное в мысли о храбром морском разбойнике, который оставил свой рискованный промысел (не считая предпринимаемых время от времени, когда с деньгами становится совсем уж туго, вылазок против одного-двух торговых кораблей в близлежащем проливе), остепенился и погрузился в рутину патриархальной колониальной жизни, взяв в жены прелестную шестнадцатилетнюю девушку (заметим в скобках, что сия супруга была у бывшего пирата уже четырнадцатой по счету, ибо у него имелись подруги жизни в различных портах по всему свету).

Пресытившись размеренной мирной жизнью, Черная Борода впоследствии возобновил свою пиратскую карьеру. Какое-то время он ходил по рекам, бухтам и проливам Северной Каролины, отдавая приказания, на которые никто не осмеливался ответить отказом, пока наконец терпение местных жителей не иссякло. На север, к губернатору Виргинии, направилась делегация с просьбой оказать им помощь.
В то время у Кикветана, поселения в устье реки Джеймс-ривер, стояли два боевых корабля. К ним-то и обратился губернатор Виргинии, и вот в залив Окракок, дабы уничтожить сего пирата, заправлявшего там словно петух на птичьем дворе, был откомандирован доблестный лейтенант Мейнард, командовавший «Жемчужиной». На месте он обнаружил поджидавшего его в полной боевой готовности Черную Бороду. Последовавший поединок явил собой просто незабываемое зрелище. Черная Борода осушил стакан грога, пожелав лейтенанту удачно оказаться на борту его корабля, дал бортовой залп, тем самым вычеркнув из списка живых около двух десятков матросов «Жемчужины» и ради равенства сил в предстоящей битве приведя в полную негодность один из шлюпов Мейнарда. После этого, скрываясь за пеленой дыма, капитан и его люди взяли на абордаж оставшийся корабль противника, и затем Черная Борода и лейтенант по старинке схватились один на один. Сначала они обменялись выстрелами из пистолетов, а затем сошлись на саблях — вправо, влево, вверх и вниз, руби-коли — пока клинок лейтенанта не отломился у самого эфеса. И уж тут-то Черная Борода наверняка не колеблясь прикончил бы его, не выступи вперед один из подчиненных лейтенанта и не рубани он что есть силы пирата по шее, так что в итоге Мейнард отделался лишь порезами на костяшках пальцев.

При первом же пистолетном выстреле Черная Борода получил пулю в грудь, но и не подумал сдаваться — не такой это был человек. Как рассказывали впоследствии, он оказался истинным представителем буйного и свирепого племени пиратов и держался до тех пор, пока не получил еще двадцать ударов саблями и пять пуль, и даже падая замертво, пытался выстрелить из уже разрядившегося пистолета. После этого лейтенант отрубил пирату голову и триумфально отбыл, прибив сей кровавый трофей на носу своего потрепанного корабля.

Уцелевших в бою пиратов из шайки Черной Бороды доставили в Виргинию, где предали суду и повесили, за исключением одного или двух — их имена, без сомнения, все еще числятся в анналах истории сей провинции.

Но действительно ли Черная Борода закопал сокровища на песчаном берегу, как гласит предание?

Клемент Даунинг, мичман «Солсбери», по возвращении с Мадагаскара, куда корабль этот был направлен, дабы положить конец пиратству в тех водах, написал книгу, в которой сообщает следующее: «В Гуджарате я познакомился с неким португальцем по имени Антонио де Сильвестро. Он прибыл туда с двумя своими земляками и еще двумя голландцами, дабы поступить на службу к маврам, как это делают многие европейцы. Сей Антонио рассказал мне, что раньше он промышлял пиратством, и когда убили Черную Бороду, как раз плавал на шлюпе по виргинским водам, И затем он поведал, что ежели мне когда-либо случится направляться в Йорк-Ривер или к Мэриленду, минуя островок под названием Малберри, и если я сойду на берег у места, где суда обычно встают на якорь и набирают пресную воду, то там-то и находится тайник. Якобы именно там пираты и закопали немалую сумму денег в огромных сундуках, обитых железными пластинами. Что до меня, я там ни разу не был, да и не знаю никого, кому доводилось бы там оказываться, однако поспрашивал и выяснил, что остров Малберри действительно существует. Если проходящие теми путями сочтут, что стоит покопаться у верхней оконечности небольшой бухточки, где столь удобно высаживаться, то вскоре они выяснят, верны ли полученные мною сведения. Возле места высадки растут пять деревьев, среди которых, как сказал португалец, и зарыты деньги. Не могу ручаться за истинность сего сообщения, но ежели я сам когда-либо там окажусь, то постараюсь найти тот или иной способ проверить его, раз уж это столь близко от мореходных путей. А ежели кто извлечет выгоду из вышеупомянутых сведений, и ежели Богу будет угодно, что человек оный впоследствии окажется в Англии, то, надеюсь, он будет помнить, кому обязан сей информацией».
Следующим достойным упоминания флибустьером был капитан Эдвард Лау, обучавшийся ремеслу кораблевождения в старом добром Бостоне, а пиратству — в Гондурасе. Никто не достиг таких заоблачных высот в сей профессии, равно как и никто не мог сравниться с капитаном Лау в кровожадности и безбожной злобности. И весьма странно, что об этом могущественном человеке сложено столь мало песен и историй, ибо он достоин того ничуть не меньше, чем Черная Борода.

Свое первое плавание он совершил под командованием капитана-янки в Гондурас, за сандаловым деревом, что в те времена было равносильно краже имущества у испанцев.

Однажды, когда корабль стоял на рейде в Гондурасском заливе, Лау с командой вельбота вернулись с берега, где до этого все утро рубили сандал.

— Вам чего? — спрашивает капитан, ибо в лодке, кроме них самих, ничего нет.

— Мы хотим обедать, — отвечает Лау как представитель отряда.

— Обеда не будет, пока не привезете еще дерева.

— Будет или не будет, мы за него заплатим, — заявляет Лау, после чего поднимает мушкет, прицеливается и спускает курок.

К счастью, мушкет дал осечку, и капитану-янки было суждено еще долго воровать сандал.

Тем не менее оставаться на корабле после этого происшествия Лау было уже нельзя, так что он и его товарищи уплыли на вельботе, захватили в море бриг и стали пиратствовать.

Некоторое время спустя Лау столкнулся с прославленным капитаном Джорджем Лоутером, с которым они были одного поля ягоды. Сей достойный джентльмен и завершил образование Лау, нанес, так сказать, последние штрихи, обучив своего младшего товарища всем еще не известным тому грехам.

Так наш герой стал отпетым пиратом, добившись в сем ремесле величайших успехов. При этом он неизменно питал лютую ненависть ко всем янки — за тот давний несостоявшийся обед, — и никогда не упускал случая покарать их, если волею судеб те оказывались в пределах его досягаемости. Однажды Лау повстречал судно из Южной Каролины, «Амстердамского купца» под командованием капитана Уильямсона — корабль янки под началом янки. Он отрезал капитану нос и уши и потом еще долго пребывал в приподнятом настроении, радуясь, что изуродовал янки.
Нью-Йорк и Новая Англия удостоились отнюдь не единственного посещения сего неустрашимого капитана, и каждый такой визит местные жители запоминали надолго, столько горя он им причинял.

Как-то в 1722 году перед славным городом Марблхэдом на якоре стояли тринадцать судов. Но вот в гавань зашел странный корабль. «Кто это?» — гадали горожане, ибо в те дни прибытие каждого нового судна было значительным событием.

Кем был чужак, вскоре выяснилось: на его носу взвился черный флаг с черепом и костями.

«Это же проклятый Лау», — поняли все, и тут же в городе поднялись небывалое волнение и суматоха, словно в утином пруду, в который врезался ястреб.
А наш капитан был в полном восторге, ибо здесь одновременно оказались целых тринадцать судов. Он взял, что хотел, и уплыл восвояси; Марблхэд же забыл о его визите нескоро.

Некоторое время спустя капитан Лау и корабль его сопровождения столкнулись с английским сторожевиком «Борзая», который обошелся с ними столь грубо, что Лау был рад удрать, бросив своего спутника и его команду в качестве подачки силам закона и порядка. И им бы еще повезло, если бы они отделались «прогулкой» по ужасной доске с завязанными глазами и руками. Итак, корабль сопровождения был захвачен, а его команда осуждена и повешена, Лау же улепетывал в такой ярости, на какую способен далеко не каждый пират.

Конец сего героя затерялся в тумане минувшего: поговаривали, что Лау умер от желтой лихорадки в Новом Орлеане. Жаль, если так: лучше бы в петле пеньковой веревки.

Следующим примечательным лицом среди американских пиратов является майор Стид Боннет. Он, впрочем, был натурой весьма противоречивой, ибо его постоянно терзали угрызения совести, и он торжественно клялся сойти с порочной дорожки.
Впрочем, сей кривой дорожкой пиратства он катился себе вполне успешно, пока близ Чарлстонской бухты не столкнулся с доблестным полковником Реттом, и тогда, с клубами порохового дыма и грохотом бортового залпа, его удача и мужество немедленно улетучились. «Веселый Роджер» был спущен, и полковник Ретт триумфально вернулся с изрядным грузом: такого количества поверженных негодяев и головорезов город доселе не видывал.

По окончании последовавшего судебного разбирательства их вздернули, всех до единого, — паршивые овцы отправились прямиком на адские вертела.

Эдвард Ингланд был пиратом другого склада: он щелкал бичом по спине общества в Ост-Индии да на жарких берегах Индостана.

Особняком среди знаменитых пиратов стоит капитан Хауэл Дэвис. То был флибустьерский Одиссей, любимец не только плутоватого Меркурия, но и мудрой Минервы.

Это он одурачил капитана французского корабля, превосходившего его собственный по размерам и вооружению вдвое, и вынудил того сдаться, не произведя ни единого выстрела (не только из пушек, но даже из пистолета) и не нанеся ни единого удара саблей.

Это он дерзко появился в порту Гамбия на побережье Гвинеи и под прицелом крепостных пушек прикинулся работорговцем. Мошенничество продолжалось до тех пор, пока плод зла не поспел. Когда бдительность губернатора и гарнизона крепости была совершенно усыплена, а шайка Дэвиса рассредоточилась по ключевым позициям, на свет были извлечены пистолеты и сабли: кто шевельнет хоть пальцем, умрет. Пираты связали солдат спиной к спине, а губернатора привязали к его собственному креслу и захватили все, что только им приглянулось. Затем они уплыли, и хотя добыча не оправдала их ожиданий, все равно поделили между собой довольно кругленькую сумму.

С удачей росла и их наглость, и пираты решились покуситься на остров Принсипи, процветающее португальское поселение недалеко от побережья. Они разработали хитроумный план по захвату, и он сработал бы, не окажись некий португальский негр из их шайки предателем: он-то и сообщил о предстоящей операции коменданту крепости. Вследствие чего капитан Дэвис, сойдя на следующий день на берег, обнаружил усиленный караул, выстроенный якобы в честь его прибытия. Однако когда он со своими сообщниками, ничего не подозревая, выбрался из шлюпки и двинулся вдоль берега, внезапно раздался грохот мушкетов: все заволокло дымом, и воздух огласился стонами. Только одному человеку удалось вырваться из едкого облака, добежать до шлюпки и уплыть. Когда же дым рассеялся, на земле, словно груда старого тряпья, лежали сраженные капитан Дэвис и его товарищи.

Капитан Бартоломью Робертс был самым способным учеником Дэвиса, и когда последний внезапно встретил свою смерть столь прискорбным образом, описанным выше, он был единогласно избран командующим флотилией и оказался весьма достойным своего выдающегося учителя. На скольких трясущихся, словно перепуганные утки, купцов низвергался он, подобно ястребу, неизменно общипывая несчастных догола, прежде чем выпустить из своих беспощадных когтей.

«Капитан Робертс был весьма галантен, — сообщает один из историков того времени, — одевался в богатый малиновый жилет, штаны и шляпу с красным пером, а на шее носил золотую цепь с бриллиантовым крестом. Он был вооружен саблей и двумя пистолетами, которые согласно пиратской моде висели на конце шелковой перевязи, перекинутой через плечо». Таковым Робертс и предстал в своей последней схватке с «Ласточкой», королевским военным шлюпом. Как же доблестно сражались сии несгибаемые пираты, ибо, оказавшись запертыми в ловушке между боевым кораблем и берегом, они решили наброситься на слуг короля, обрушив на них шквальный бортовой залп, и затем попытаться уйти, положившись на удачу: флибустьеры надеялись, что им удастся своим огнем нанести ощутимый урон неприятелю.

Когда «Ласточка» дала ответный залп, капитан Робертс пал первым: картечь угодила ему в шею, и он рухнул на ствол пушки, рядом с которой стоял. Некий Стивенсон, стоявший у руля, увидел, как упал капитан, и решил, что тот ранен. Он поднял было его руку, но тело перевернулось, и тогда стало ясно, что Робертс мертв. «После этого, — свидетельствует все тот же историк, — он [Стивенсон] разразился слезами и взмолился, чтобы следующий выстрел достался ему». Боевой дух пиратов после гибели капитана был сломлен. «Веселого Роджера» спустили, и один за другим они сдались, чтобы затем предстать перед судом и отправиться на виселицу.

Таков краткий и весьма упрощенный отчет о жизни и деяниях наиболее прославленных пиратов. Но это лишь немногие из обширного списка выдающихся корсаров: таких как капитаны Эвери Мартел, Чарлз Вейн (за которым, словно за призраком, доблестный полковник Ретт из Южной Каролины гонялся по тихим бухтам и заливам вдоль побережья), Джон Рэкхем да еще Томас Энстис, Ричард Уорли, Джон Эванс, Уильям Филлипс и многие другие, — несколько десятков отчаянных мужей, одни только имена которых в старые добрые времена приводили в дрожь капитанов торговых судов.

Это целая глава мировой истории — глава мрачная и зловещая, полная жестокости и страданий, насквозь пропитанная кровью и пороховым дымом. И все же глава эта написана, и содержание ее необходимо знать. От души надеюсь, что человечество сумеет прочесть меж строк истории великую истину: зло — лишь орудие в свершении добра. Посему история зла, равно как и история добра, должна быть изучена, осмыслена и понята.