Поиск

Искатели золота - Андре Лори Глава XXI. Освобождение

В скромном уголке матабелов настал период кипучей деятельности, закипели всевозможные работы, стали процветать культура и прогресс, точно в эпоху Перикла.

Несмотря на то, что Большие Головы стояли на низкой ступени развития, и у них была способность к усовершенствованию, свойственная каждому человеческому существу.

Просветить этих бедных людей, показать им на деле благодетельные результаты наук и искусств, было искренним стремлением великодушного вождя, избранного ими; все спутники господина Массея от души помогали ему в этом добром деле.

Образовалось нечто вроде министерства, образцовое правление, где каждый занял соответственную должность и добросовестно относился к исполнению ее, а начальник правления пользовался безграничным всеобщим доверием.

Вебер взял на себя руководство арсенальными работами; Ломонд заведовал народным образованием, а господин Массей заведовал гражданскими и военными делами.

Ле-Гуена, мастера на все руки, господин Массей взял к себе в помощники по военным делам, а Брандевину была поручена новая обязанность — заведование военным продовольствием; наконец, Мартина, Колетта и Лина водворяли среди женщин чистоту и порядок, они также были очень заняты.

Понемногу, не спеша, не прибегая к насилию, а действуя главным образом убеждением, нашим европейцам удалось достигнуть блестящих результатов.

Прежде, чем устраивать внутренний порядок, необходимо было перестроить жилища туземцев, пробить в стенах окна, сделать двери, через которые можно было бы входить, а не вползать, наконец, отгородить помещения для скота. Но раньше чем приступить ко всем этим нововведениям, пришлось употребить немало труда, чтобы уговорить дикарей согласиться на них.

Но Большие Головы очень скоро отвыкли вползать к себе на корточках; им стало гораздо больше нравиться входить прямо, с поднятой головой.

Между тем Колетта целыми днями расхаживала по деревне, окруженная негритятами, которые в ней души не чаяли.

Она их мыла, наряжала гирляндами из цветов и зелени; научила их делать мячики из диких бледно-желтых цветочков. А какова была радость ребятишек, когда она показала им, как надо играть этими мячиками. Любовь малюток к Колетте доходила до обожания. Матери тоже не отставали от своих детей. Раз установилось взаимное доверие, то девушка спокойно звала их к себе и показывала им, как она, Мартина и Лина ведут хозяйство. По утрам у нее стал собираться своего рода класс, состоящий из туземных женщин и девушек, старавшихся до смешного подражать всему, что они видели у своей наставницы. Мартина первым долгом смастерила из листьев метлу, и каждая дикарка захотела сделать то же.

Лина, изучившая в совершенстве их язык, научила ребят французским словам, которые они презабавно коверкали, но все же запоминали.

Убедившись в удобстве дверей, они согласились и на окна. А когда солнечные лучи, проникая сквозь эти отверстия, осветили их внутреннюю грязь и неприглядную обстановку, они устыдились, как это они могли жить в таких противных конурах. В домиках европейцев было все так чисто, красиво, и они могли бы так же украсить свои бедные жилища.

И вот, после того, как однажды Мартина, давая урок подметания полов, воспылала на них благородным негодованием, даже самые апатичные взялись за ум.

— Иес! Иес! Какая грязь! Срам какой! — повторяла она, бросая молниеносные взгляды на неопрятных хозяек. — Можно подумать, что находишься у свиней!..

В каждой хижине устроили стол, прибранная кровать должна была стоять в углу; для скота отвели смежное помещение, научили употреблению посуды. Затем везде появились камины с крюком для вешания котла над горящими углями. Господин Массей мог теперь наслаждаться, его мечты исполнились — в каждой хижине по вечерам варилась в горшке курица.

Между женщинами стали процветать многие ремесла, особенно всевозможное ткачество, так что большинство матабелов имели одежду.

Вся деревня приняла вид деятельного улья. Под руководством таких учителей Большие Головы скорыми шагами выходили из темноты невежества.

Оборотная сторона медали состояла в том, что чем более они убеждались в своем благосостоянии, тем крепче держались белых и ни за что не согласились бы расстаться с ними.

Господин Массей даже заметил, что Большие Головы, воспользовавшись их уроками, установили над ними более строгий надзор, гораздо строже прежнего.

Но бедному королю становилось все труднее сдерживать свое возрастающее нетерпение и тоску, сосавшую его сердце, при мысли о страданиях и опасностях, которым могли подвергаться его возлюбленная жена и сын. Благодаря своей силе воли он всегда казался веселым и любезным, деятельным и готовым дать всякому хороший совет. Но такая нравственная борьба час от часу становилась для него мучительнее.

Однажды, когда решили отпраздновать подобающим образом благоденствие и мир страны, на деревню обрушилось одновременно два несчастья: неприятель неожиданно напал на племя с западной стороны, и господин Массей серьезно захворал.

Запущенная простуда, а может быть, и постоянное тяжелое состояние его духа, подорвали его силы, и, несмотря на свое мужество, он вынужден был лечь в постель; с ним сделался полный упадок сил, при изнурительной лихорадке, как определил доктор болезнь; в душе же он назвал его недуг «разбитое сердце».

Большие Головы совсем растерялись: в такую критическую минуту они лишились своего предводителя, который два раза спасал их в затруднительных обстоятельствах. Со всех сторон прибегали послы умолять доктора Ломонда помочь им, за отсутствием их начальника, умоляли пустить в ход его волшебство, чтобы разбить врага. Но он даже и слушать их не хотел и наотрез отказался помогать им своим вмешательством, говоря, что кифары вовсе не так страшны: ведь раньше же Большие Головы справлялись с ними.

— Никто из нас ни на одну минуту не покинет вашего предводителя! — объявил наконец доктор Ломонд собравшимся представителям племени; он был очень зол на упрямство матабелов. — Постарайтесь сражаться, как подобает настоящим воинам, и убирайтесь отсюда вон, не то я пошлю на ваши головы семь египетских язв!

Эта угроза сильно подействовала на дикарей, тем более, что они не вполне ясно понимали ее значение. Испуганные послы молча направились к выходу.

— Если же вы хотите моего совета, — закричал им вслед смягчившийся доктор, — поручите команду Мбололо; из всех вас это самый дельный и умный парень.

Совет доктора Ломонда был принят единогласно, не говоря уже о том, что Большие Головы придавали громадное значение мнению доктора. Мбололо слыл в их племени за храброго молодого человека; всем были известны его сила и ум. Дикари в этом отношении стоят выше нас: во время войны они предоставляют команду самому отважному и достойному и боятся вверить судьбу своего народа старому или неспособному человеку. Мбололо блистательно исполнил возложенное на него поручение.

Наслушавшись рассказов Жерара о том, как поступали великие полководцы в таких случаях, и выстроив свои войска правильными рядами, он в громкой и восторженной речи объявил им, что уверен в победе.

Приняв все меры предосторожности и тщательно осмотрев, все ли вооружение в порядке, он двинулся со своим войском к южной части долины, рассчитывая занять там узкое ущелье, где бы они были в полной безопасности и не боялись армии, в сто раз многочислен-нее их собственной. Только бы успеть занять вовремя позиции!

Но, увы! Не успели они подойти к ущелью, как кифары уже прошли его и двигались им навстречу. Мбололо, не колеблясь, скомандовал атаку.

— Смелее, храбрецы мои! Бейте кифаров, непобедимые Большие Головы! Это все трусы! Вспомните, как мы разбили их!.. А теперь они опять лезут!.. Цельтесь вернее, неустрашимые матабелы, победа за нами!

Первые выстрелы пропали даром: расстояние до неприятеля было еще слишком велико. Между тем проницательный Мбололо заметил, что враги стреляли лучше прежнего; да и в войске их было больше дисциплины; кроме того, кифаров было по крайней мере пятьсот человек, гораздо больше, чем у него, так как вследствие неожиданности нападения он не успел мобилизовать всех своих сил.

Но Мбололо был не из робкого десятка, чтобы струсить.

Стрельба возобновилась, и на этот раз с обоих сторон потеряли по нескольку воинов. А как кифары научились теперь стрелять! Они запаслись новыми ружьями, и, пока их считали бессильными, втихомолку готовились к мщению!..

Преподавая Большим Головам стрельбу из новых ружей, господин Массей требовал, чтобы они не забывали употребление старого национального оружия — дубины и ассагаев, кроме этого матабелы были прекрасные бегуны; Мбололо сообразил, что кифары, не имея умных руководителей, совсем отвыкли от прежних африканских орудий. А потому, изменив тактику, он громко скомандовал своим людям: «Вперед! Но увидим, чья возьмет!..»

— Оставьте ружья! Шагом марш!.. Вперед!.. Берите дубины!..

Такой способ нападения всегда имел поразительный успех. Пробежав в несколько секунд расстояние, отделявшее их от кифаров, Большие Головы налетели как ураган на своих противников, которые, растерявшись, вступили с ними в рукопашный бой. Мбололо во главе своего отряда колотил дубиной направо и налево, заряжая всех своим примером и наводя ужас на неприятеля. Кифары стали отступать, все поле битвы осталось за Большими Головами; вдруг произошло нечто совсем неожиданное.

Искатели золота
Из ущелья показалась дюжина белолицых. Эти люди катили какую-то неизвестную машину с трубой и дулом. И вот эта машина со страшным шумом начинает изрыгать на несчастных матабелов целый град пуль.

Радостный крик кифаров слился с воплями бессильных теперь матабелов, которые падали, как снопы, убитые зарядом.

Мбололо ожидал своей смерти в мрачном молчании. Но пальба прекратилась. Начальник белых выступил вперед и сделал знак, что желает говорить.

— Я — капитан Виллис, — отчетливо произнес он, — командир английского войска Ее Величества… Я мог бы убить всех вас до единого, вы сами видите, что сопротивляться мне невозможно. Мы пришли сюда не затем, чтобы отнять у вас вашу землю и свободу, но затем, чтобы признать вашу территорию собственностью королевских владений и взять вас под покровительство наших законов. Знайте, что эти законы дадут вам счастье и мир, так как нашу власть должны признать также ваши противники. Единственно, чего мы будем требовать от вас, это верного исполнения наших законов.

По мере того, как капитан Виллис произносил речь, кафрский переводчик переводил ее на местное наречие, на котором он объяснялся совсем свободно.

«Что делать? — задавал себе вопрос бедняга Мбололо. — Сопротивляться? Немыслимо. Тут стояла страшная машина, готовая уничтожить всех до последнего воина. Распрощаться навсегда с независимостью — и это в ту минуту, когда они храбро отстояли себя? — было слишком тяжело. Но, может быть, иностранец прав. Большие Головы видели столько благодеяний от белых; весьма возможно, что и эти не станут притеснять их».

Посоветовавшись с главными представителями своего племени, Мбололо объявил англичанам, что готов оказать им гостеприимство, чтобы переговорить о постоянном мире, но с тем условием, чтобы капитан приказал кифарам немедленно удалиться. Требование Мбололо было исполнено тотчас же; затем капитан со своим войском и пушкой направились в сопровождении Мбололо в деревню матабелов.

Капитан выбрал себе королевский дворец и сейчас же водворил на нем английское знамя. Каково же было его удивление, когда, войдя в дом, он очутился во французском семействе. Еще более его удивился и обрадовался доктор Ломонд, когда из объяснений капитана он увидел возможность освобождения, а значит, и выздоровления его дорогого пациента.

Но еще один сюрприз довершил счастье доброго доктора. Разговор происходил в приемной зале с помощью англичанина и француза; и тот, и другой были прескверными переводчиками. Доктор, не понимавший и половины из сказанного, вызвал к себе на помощь Жерара, не покидавшего, так же как и Колетта, своего больного отца.

— Ради Бога, придите на минуту, будьте ненадолго нашим переводчиком… Позвольте представить: капитан Виллис… Жерар Массей…

— Массей? — повторил офицер. — Уж не родственник ли вы Генриху Массею, инженеру из Клейндорфа, изобретение которого нового способа обработки золотой руды наделало столько шума в Трансваале?

— Я брат его! — воскликнул Жерар. — Если только это тот самый молодой человек, который потерпел крушение на «Дюрансе»… Вы наверное знаете, капитан, что он в Трансваале? О! Скажите нам скорее все, что вы знаете о нем! Мы не виделись с ним уже больше года.

— Я очень счастлив объявить вам, что он живет в Клейндорфе, что я видел его не более десяти дней тому назад. Он устроился вместе со своей матерью и пользуется всеобщим уважением… Но простите! — добавил англичанин, заметив, что бедный мальчик побледнел как полотно, — может быть, вас слишком волнуют эти известия?

— О! Нет! Нет! — сказал Жерар, не помня себя от счастья. — Доктор, дорогой доктор, можно передать это папе? Это не повредит ему?

— Не только не повредит, но он тотчас же выздоровеет от такой радости! — утвердительно отвечал доктор. — Это главное лекарство, которого ему и не хватало и которого при всем желании я не мог достать для него. Бегите, бегите скорее, Жерар, к нему и к вашей сестре сообщить им эту новость. Клянусь вам, что она принесет ему только пользу!

Доктор, обладавший необыкновенно чутким сердцем, понимал, что никто посторонний, ни даже он сам, не должны были присутствовать при этой семейной радости, а потому и остался с капитаном Виллисом, которому начал рассказывать, каким образом его друзья и он сам попали в руки матабелов.

Стоит ли описывать радость отца, Колетты, счастливые слезы Мартины и удовольствие славного Ле-Гуена? Быстрое выздоровление господина Массея, согласие капитана Виллиса на их немедленный отъезд, уступка им бульлокс-вагона, собственного экипажа капитана и наконец их счастливое переселение?

Голиаф, конечно, принимал участие в общей радости и шествовал сбоку колонны.

Только матабелы оплакивали эту разлуку, так как знали, чего они лишались.

Стоит ли говорить об их торжественном въезде в Клейндорф, о благополучном окончании этого шестидневного путешествия, о соединении всей семьи, о счастье встретиться здоровыми и невредимыми после такой томительной разлуки и в то самое время, когда считали навсегда потерявшими друг друга?

Но пусть они предаются семейным восторгам; ни один посторонний взор не должен смущать святости этого вполне заслуженного счастья.