Поиск

Искатели золота - Андре Лори Глава XX. Старые друзья найдены

После свадебного обеда принято всей компанией совершать прогулки в окрестностях, — совсем как в Париже, где молодые из церкви отправляются со своими гостями в Булонский лес.

Когда процессия обошла по очереди соседние хижины и все полюбовались элегантным костюмом Миа-Миа и ее гостями, решили отправиться в ближайший бамбуковый лес.

Войдя туда, Жерар и Колетта опять вскрикнули от восторга. Хотя они уже бывали в африканских лесах, состоящих из пальмовых, гранатовых, манговых деревьев, видели леса из сикомор и папирусов, любовались и на колоссов-баобабов, — в общем, казалось, привыкли к чудесам африканской флоры, но перед этой новой прелестью замерли от восхищения.

Бамбуковый тростник от природы рос такими правильными рядами, как будто над ним работали сотни плотников; на его безукоризненных прямых и гладких стволах не виднелось сбоку ни одной веточки, ни одного сучка. Деревья вытянулись вверх на тридцать-пятьдесят метров; только наверху их ветви переплелись между собою, образуя густой непроницаемый свод, под которым Царствовали прохлада, полусвет и величественная тишина, точно в большой пустой церкви.

Компания расположилась кругом под этими громадными деревьями. Миа-Миа робко попросила Колетту спеть что-нибудь, сказав:

— Белая девица поет как небесная птичка. Миа-Миа была бы очень счастлива послушать ее в день своей свадьбы.

— А я буду очень рада доставить тебе удовольствие, моя милая! — отвечала Колетта.

И она начала одну песенку, которую пела давно, в прежнее беззаботное время.

Ее голос, такой же чистый и с тем же приятным тембром, теперь звучал сильнее и увереннее, чем на спектакле на «Дюрансе».

Все были очарованы. Когда она закончила петь, продолжалось молчание, более лестное, чем аплодисменты.

Потом ее попросили спеть еще что-нибудь, потом еще, и она с удовольствием соглашалась. Вдруг среди одной из песен все слушатели вздрогнули и на лице их изобразился ужас.

Розовые щеки певицы побледнели, глаза наполнились слезами и она прервала песню громким криком.

Среди полной тишины леса послышался слабый, но правильный и глухой шум, как будто от тяжелых шагов, давящих траву.

Один из матабелов, приложивший ухо к земле, чтобы лучше расслышать, поднялся с исказившимся от страха лицом.

— «Отец ушей»! — сказал он сдавленным голосом. — Если это «пустынник», то горе нам!.. Зачем мы не взяли оружия!.. Теперь мы пропали!..

— Нет! — воскликнула Колетта дрожащим голосом. — Вы напрасно боитесь, уверяю вас. Это друг идет — самый лучший и верный из друзей!.. Жерар, Лина, это Голиаф!.. Я узнала его шаги.

— Голиаф! — повторил Жерар, думая, что его сестра бредит. — Что ты говоришь, Колетта. Увы!.. Разве ты забыла, что он издох?

— Голиаф остался жив!.. Вот ты увидишь. Я уверена, что он услышал мой голос и пошел на него сюда!..

— В таком случае, — сказал Жерар, всегда рассудительный, — пой опять, чтобы он не сбился с дороги.

Девушка запела сперва тихо, потом все громче и громче. Шаги животного делались все слышнее. Наконец издали обрисовался его силуэт, длинные уши и большой хобот.

Слон летел со всех ног. В самом деле — это был Голиаф! И Жерар, и Лина узнали его… А он-то раньше угадал их присутствие и направлялся прямо к своей любимице. И что же все увидели? О, чудо из чудес!

На его широкой спине сидели две человеческие фигуры — Мартина и Ле-Гуен!

Через несколько минут безмолвный лес огласился радостными восклицаниями. Мартина душила в своих объятиях детей, Ле-Гуен пожимал всем руки, Голиафа осыпали ласками, поцелуями и слезами, — просто ураган, циклон безумной радости.

Большие Головы, успокоившись относительно намерений «Отца ушей», смотрели с любопытством на эту странную сцену, сознавая в душе, что у их белых гостей неистощимый запас интересных зрелищ.

Все пошли к деревне, и шествие продефилировало перед восхищенными туземцами. Голиаф шел впереди, гордо неся на своих клыках молодых девушек.

Трудно изобразить всю радость господина Массея при виде верной служанки и честного Ле-Гуена — этих добрых сердец, так геройски доказавших преданность его детям. В избытке чувств он прижал их обоих к своей груди, сердечно благодаря за все.

— А ты, дорогой мой Голиаф, — воскликнул счастливый отец, — ты, незаменимый друг, разве не обнимешь меня?

На это господин Голиаф весело заворчал, замахал хоботом и всячески старался выказать свою радость.

Между тем путешественникам принесли закусить всего, что было лучшего в доме. Перед Мартиной и Ле-Гуеном поставили стол, а те просто не верили своим глазам, видя такой комфорт.

Когда они утолили свой аппетит, вымылись и немного отдохнули после дороги, все приступили к расспросам, каким чудом они спаслись. Дело оказалось нелегким для Мартины, так как она, при всех своих прекрасных качествах, совсем не умела рассказывать.

Однако из ее несвязных речей узнали, что после исчезновения детей положение ее с Ле-Гуеном оказалось критическим. Иата решил, что этот побег предвещает бегство его невесты, и потому приступил к Ле-Гуену со страшными угрозами, если тот не скажет ему, куда скрылись дети.

Ле-Гуен, озаренный прекрасной мыслью, объявил ему, что их ночью умчал «злой маниту» и навряд ли принесет обратно к баротзеям.

Против воли маниту Иата не нашел возражений.

Он вдруг успокоился, очень довольный, что дело приняло такой оборот, и немедленно приступил к приготовлениям свадьбы. Она должна была справляться с невиданной доселе пышностью.

Со всех сторон стали привозить в изобилии великолепные фрукты, овощи, дичь, коз, баранов и прочее.

Но по мере того, как день свадьбы приближался, становилось все труднее избежать ее. Ле-Гуен упал духом. Однажды эти черные дьяволы подстерегли его, когда он уже оканчивал свою лодочку, и сломали последнюю.

Добрый матрос, выведенный из терпения, предложил своей невесте последнее средство к спасению:

— Бросимся вместе в реку, Мартина, — это единственное средство вырваться из когтей этой гадкой обезьяны!..

Это романтическое предложение у Мартины не имело никакого успеха. Самоубийство не прельщало ее; она была воспитана в здоровых и честных лангедокских традициях.

— Иес! Покончить с собою как язычники!.. Да вы шутите! Неужели же вы серьезно?.. Что сказал бы на это мой бедный отец?..

Поневоле пришлось отказаться от этого отчаянного плана и ждать, скрепя сердце, что будет.

Все казалось потерянным, но счастье повернуло в их сторону. Пока баротзеи готовились к оргиям, их соседи — калобмсы, или обезьяны, не переставали следить за ними. Хитрый Карено, их предводитель, выбрал удобный момент. И как раз в ту минуту, когда кипели котлы и уже раздались звуки тамтама, возвещавшие, что пора произносить роковой обет, одним словом, когда все и вся ликовали, за исключением Мартины и Ле-Гуена, Карено во главе своей шайки выскочил из леса с дикими криками, напал на пирующих, забрал всю заготовленную провизию, и, как Навуходоносор, увел в плен все племя.

Мартина и Ле-Гуен, как пленники Иаты, были пощажены завоевателем, на которого, вследствие легко доставшейся добычи, напало великодушие, и он отпустил их на все четыре стороны.

Ле-Гуен, не теряя времени, приступил к постройке новой лодки, как вдруг неизвестно откуда появился Голиаф. Сделав наскоро необходимый запас, они уселись на верного животного и толково объяснили ему по-французски, чтобы он шел по следам Колетты.

— Голиаф! — воскликнула Колетта. — Ведь мы думали, что он давно издох! Мы оставили его так далеко. Но, Ле-Гуен, вы мне ничего не говорите, как он нашел вас? Каким чудом он вылечился?

— Это, мамзель Колетта, надо спросить у него, я ничего не знаю. Мартина все время повторяла ему: «Бедный мой Голиаф, как же это ты выздоровел? « И, конечно, Голиаф ничего не мог ответить. Вот уж истинно можно сказать: у этого животного не хватает только дара слова!

— Но каким образом он, не колеблясь, пошел прямо к нам? — говорила Колетта, не переставая восхищаться поразительным умом своего друга.

— Надо сказать правду — я приказал ему: «Голиаф, надо найти мамзель Колетту». Значит, он знал, куда идти, — заметил Ле-Гуен, никогда ничему не удивлявшийся. — У животных, знаете ли, замечательный нюх. А у Голиафа особенный.

— Без сомнения, — сказал доктор, — следуя раньше с вами по притоку Замбези, он узнал то место, где переправлялся с вами на другой берег; а в лесу для него довольно было малейшего признака, чтобы следовать по вашей дороге.

— Да, — сказала Мартина, — когда мы подходили к этим местам, он вдруг поднял хобот и стал обнюхивать воздух со всех сторон. Потом вдруг вошел в этот лес. Я подумала: верно, он ищет берег, так как Жерар говорил, что он хочет ехать водой. Но Голиаф все углублялся в лес. Тогда Ле-Гуен сказал: «Пусть идет куда хочет, он знает лучше нашего».

— Потом, — вмешался Ле-Гуен, — он вдруг остановился, прислушался и затем побежал как сумасшедший. Совсем как поезд-молния!

— Тогда, значит, Колетта и узнала его шаги! — сказал Жерар. — У нее замечательно тонкий слух!

— И мы тогда тоже узнали голос нашей голубушки.

Я даже затаила дыхание, а Ле-Гуен и говорит мне совсем спокойно: «Это щебетанье может быть только мамзель Колетты, Голиаф не ошибся». Я так и залилась слезами, а он даже и не удивился.

— Чего ж тут удивительного, — сказал Ле-Гуен. — Ведь я сказал же Голиафу: «Надо найти мамзель Колетту! « Понятно, Голиаф и пошел к ней. Это благородное животное исполнило приказание.

— Да, это великий пример в жизни, — сказал доктор. — Матабелы могли бы поучиться у него, не говоря уже об европейцах!..