Поиск

Искатели золота - Андре Лори Глава XV. Маниту

Итак, Колетта, Жерар, Лина, Мартина и Ле-Гуен опять очутились в руках дикого племени, которое принадлежало к Большому Королевству Баротзе. Это один

Фетиш, идол у дикарей. из самых свирепых и несговорчивых народов всей Центральной Африки. Подталкивая довольно грубо своих пленников к деревне Лиалубо, черные воины заспорили о дележе добычи, — это легко было заметить по их выразительной мимике и некоторым словам, схожим с тем наречием, которое пленники уже понимали.

— Я тебе говорю, что оставляю ее себе! — говорил Иата, предводитель шайки, настоящий великан редкого безобразия. — Моя жена умерла. Я выбираю себе эту!

И его рука тяжело опустилась на плечо Мартины, которая громко вскрикнула.

— Возьми лучше молодую, — ответил с подобострастной гримасой другой негр, не такой высокий и с менее свирепой наружностью. — Она тебе больше подходит, а эту оставь мне.

— Это белое лицо! — воскликнул предводитель. — Ты хочешь, чтобы я сам себе принес несчастье. Разве ты не знаешь, что такие лица табу 1? Нет, я оставлю себе «Луну». Бери сам, если ты не боишься этой девицы с белым лицом.

Но от такой опасной чести хитрый Нибу наотрез отказался, заворчав как собака на деспотизм своего хозяина.

Разговаривая таким образом, дикари вошли в лес и через час уже вступали в свое селение. Жители с шумом высыпали из своих конусообразных лачужек.

Решив не падать духом и при любых обстоятельствах выказывать свое превосходство, Жерар тотчас же по прибытии в деревню заявил Иате высокомерным тоном, uro он надеется, что с их стороны будет оказано должное уважение их гостям (он не хотел изображать себя пленником), что прежде всего им должны дать приличное помещение, где бы они могли укрыться от назойливого любопытства его подданных.

— Мы желаем иметь дело только с тобой, Иата, а так как ты хочешь взять себе в жены «Луну», то знай, что это зависит только от меня; в противном случае этот маниту, — сказал он, указывая на свой компас, — самый могущественный, какой когда-либо существовал, призовет на твою голову самые страшные бедствия!

Жерар не ошибся в своих расчетах: лицо негра изобразило неподдельный ужас.

— Да сохранит меня небо рассердить твой Маниту! — воскликнул он. — Я не сделаю ничего против его желания. Но мне нужна законная жена, так как моя умерла. Назначь сам цену за «Луну» и будь уверен, что я исполню твои требования, если они окажутся благоразумными.

— Я сначала должен посоветоваться с маниту, — ответил Жерар с напускной важностью, — а он может говорить со мной только наедине. Имей это в виду. И если кто-либо из вас помешает разговору — горе ему, горе всему племени!

Иата почесал ухо, но потом согласился исполнить требования Жерара. Он немедля распорядился о постройке помещения пленникам. Когда приготовления были окончены, он отвесил Мартине глубокий поклон, на что та проговорила:

— Иес!.. Какой он урод!.. Иес!.. Какое чудовище!

— А теперь, — сказал Жерар, оставшись один с друзьями, — как нам выйти из этого положения? Полагаю, что ты, Мартина, не особенно жаждешь сделаться госпожой Иата?

— Иес!.. отчего бы и нет? Но я надеюсь, что вы шутите!

— Нам следует обсудить следующее. Во-первых, цвет лица Колетты пришелся не по вкусу этим идиотам. Во-вторых, они верят в силу нашего маниту. Но сколько времени это продлится? Вот вопрос… Пусть каждый выскажет свое мнение. Вы, Ле-Гуен?

— Я — сказал Ле-Гуен, которого притязания Иаты на руку Мартины приводили в отчаяние, — я скорей согласился бы на все, чем выносить такое существование! Я бы задушил их! Я бы отнял у них их копья и показал бы им, как мы умеем владеть ими!

— Мнение это я весьма одобряю, но оно непрактично. Их двести человек против одного; мы не вооружены. Дать убить себя, значит, предоставить мою сестру, Лину и Мартину в распоряжение этих животных. Нечего и думать об этом.

— Да, правда! Но видеть, как этот негр ворочает своими глазищами, глядя на мамзель Мартину! Это уж чересчур!.. Это может привести в ярость!

— Тэ!.. Да неужели вы думаете, что я допущу продать себя как ягненка? — сказала Мартина. — Не беспокойтесь, я сумею отделаться от этого дьявола.

— А как же ты это сделаешь, извини за нескромность? — спросил Жерар.

— Уж я об этом подумаю! Тэ!.. Я им скажу, что Маниту запретил мне венчаться, пока здесь не покажется третье новолуние, и что я дала обет исполнить это требование. Если же я нарушу его, то маниту нагонит на них саранчу, которая пожрет у них все. Вы ведь знаете, как они верят, что белые способны на все!

— Мысль хороша. Но после третьего новолуния?

— О! тогда мы придумаем что-нибудь другое. Благо у нас будет выиграно время.

— Ну, посмотрим, что будет! — сказал Жерар, вставая. — Тамтам начинает играть, сейчас начнется пиршество. Теперь надо убедить сеньора Иату. Это, пожалуй, будет не так-то легко.

Действительно, издали доносились звуки тамтама. Пленники вышли навстречу Иате, который шел за ними. На нем была надета диадема из перьев попугая. Предложив Мартине свою правую руку, он повел гостей в свой дом, самый лучший из всех построек деревни.

Жерар и Колетта шли вместе. Как только они вошли под королевскую кровлю, они разом вскрикнули от изумления.

Против них, в глубине комнаты, висел прелестный тандем (двухместный велосипед), на который залюбовался бы любитель этого спорта.

Заметив их удивление, Иата пояснил:

— Это мой маниту!

— Как! Но ведь это главный маниту белых! — возразил Жерар, сообразивший, что он может воспользоваться невежеством дикарей, которые, конечно, не имеют понятия об употреблении велосипеда. — Несчастный! Как ты осмеливаешься оставлять его у себя?

— Разве это опасно?.. Он кусается?.. — закричал Иата, пятясь назад.

— Для негров это самая страшная вещь! — сказал Жерар почти шепотом. — Хорошо еще, что он заснул в то время, когда ты его внес сюда. Но откуда у тебя такой страшный маниту?

Иата смутился. Из его неясных объяснений можно было понять, что он достал его издалека, от каких-то маконасов, живущих по ту сторону большой реки.

— Какой реки?

— А той, в которую впадает наша речка.

«Вот как! Это нам совсем на руку! — подумал про себя Жерар. — Маконасы живут на Замбези. Эта речка течет к югу. Надо непременно завладеть этим велосипедом».

— Счастье твое, что маниту заснул! — заговорил громко Жерар. — Но теперь, когда около тебя собрались белые, он непременно проснется, и я тогда не хотел бы быть на твоем месте.

Иата, испуганный такими страшными предсказаниями, попросил Жерара посоветовать ему, что с ним делать.

Жерар ответил не сразу; он сначала подошел к тандему, приложил к нему ухо и затем объявил, что если его перенесут в жилище белых, и ни одна рука негра не дотронется до него, то он готов помиловать и не делать зла.

Иата с радостью согласился на это, а пока, усевшись на почтительном расстоянии от опасного фетиша, он начал уплетать кусок кровавого мяса, ворочая глазами, от чего Лина вся задрожала, так как подумала, что Иата — людоед.

Затем он прильнул своими толстыми губами к тыквенной бутылке с мвенге. Напившись, негр передал бутылку Мартине, а равно и свои объедки от мяса, которые та оттолкнула с омерзением. Иата был очень тронут таким достоинством своей невесты и решил, что она не любит объедков, а потому бросил свою кость Нибу, которую тот с жадностью подхватил.

После такой закуски негр набил табаком трубку и объявил Жерару, что желает узнать условия уступки ему Мартины.

Жерар ответил ему придуманной сказкой. «Луна» дала обет, Маниту запретил ей венчаться ранее восьмидесяти четырех дней, иначе на ее мужа и на все племя, в которое она вступит, обрушатся следующие беды: болезни, засуха и саранча. Как выкуп, Жерар потребовал во-первых — большого маниту, висевшего у него в доме, затем хорошую пищу и свободное хождение по деревне для всех белых. Без этого он не получит Мартины!

Иата попробовал возражать, но Жерар так упорно стоял на своем, что тот наконец на все согласился, только взмолился, чтобы ему позволили справить свадьбу теперь же.

Жерар не стал отказывать, боясь рассердить Иату. Церемония была назначена на следующий день. А пока Ле-Гуен принялся отвязывать тандем, и затем все белые торжественно понесли его к себе. Выйдя через некоторое время из своего дома, Жерар сказал, что в награду за то, что маниту — у белых, последний пошлет им обильный дождь. Ле-Гуен по своему ревматизму всегда чувствовал перемену погоды. В то время была сильная засуха во всем краю, а потому это известие всех обрадовало, хотя ему не совсем поверили. Но не прошло двух часов, как появились тучи и на деревню хлынул проливной дождь — авторитет маниту сразу поднялся. Теперь Иата уже не посмеет торопить со свадьбой. Его подданные сами воспротивились бы этому.

После дождя пленники прогулялись, потом пришли к себе и начали советоваться. Невозможно было противиться свадебной церемонии. Иата, по крайней мере, спокойно будет ждать обещанного срока. Все были с этим согласны, кроме Ле-Гуена, становившегося все пасмурнее.

Удивленный его молчанием, Жерар обернулся к нему.

— Что же вы молчите, Ле-Гуен? — воскликнул он. — Что вы имеете против этой дурацкой церемонии? Ведь она нас ничем не связывает и нисколько не помешает нам убежать отсюда, как только представится удобный случай. Мартина ничего не видит дурного в том, чтобы посмеяться над этим негром!

— Конечно! — подтвердила красавица. Ле-Гуен все молчал.

— Я понимаю, что вам противно ломать эту комедию, мой добрый Ле-Гуен! — сказала Колетта своим мягким голосом. — Но, в сущности, для Мартины это единственное средство, чтобы избежать настоящего замужества, что было бы, вы сами знаете, гораздо невыносимее.

— Чтобы его разорвало! — разразился Ле-Гуен. — Чтоб ему не было ни дна, ни покрышки!

Потом, бросив свою шляпу на землю, он скрестил на груди руки.

— Черт побери! Мириться с таким свинством! Э! Тем хуже! Я больше не могу молчать. Я не хочу, чтобы Мамзель Мартина венчалась с этим поганым негром по очень простой причине: я желаю, чтобы она венчаласьсо мной! Вот! Ясно вам теперь или нет?

— А! Так вот в чем дело! — сказал Жерар, поднимая руки кверху. — Но ведь это же не серьезно! Ведь она не будет настоящей невестой! Никто не помешает ей обещать на французском языке никогда не выходить замуж за негра, если хотите, а тот пускай себе клянется ей в верности!

— Иес! — вскричала Мартина, жеманясь, а на самом деле очень польщенная этим занимательным спором. — Вы должны же понять, месье Ле-Гуен…

— Я ничего не хочу понимать! — возразил тот, совсем расстроенный.

— Неужели я жарился по такому зною, шел столько пешком, влезал на слона, я, Ле-Гуен, один из лучших матросов, получивший медаль Тонкина, только для того, чтобы видеть, как мамзель Мартина у меня под носом выйдет замуж за негра?!. И не рассчитывайте, что я соглашусь на это!

— Еще бы, я это вполне понимаю, — сказала Мартина, на которую произвели сильное впечатление доводы ее нового претендента. — Конечно, мы теперь больше не чужие друг для друга, мы теперь помолвлены!

Напрасно старались успокоить Ле-Гуена — ничто не помогало.

— Черт возьми!.. Как они глупы оба! — воскликнул Жерар, выведенный из терпения. — Э! Да женитесь, если хотите! Женитесь хоть завтра, если можете! Но если вы находите, что вы этим выиграете дело, то позвольте вам сказать, что я не разделяю вашего мнения!

— Послушайте, дорогой Ле-Гуен, — сказала Колетта, подойдя к матросу и взяв его за руку. — Отчего бы вам теперь, сейчас же не заручиться согласием Мартины, если и она того же мнения, так как мне кажется, что вы еще не спрашивали ее согласия? Таким образом она будет ваша невеста, а с Иатой это только для формы.

— Вы думаете? — спросил бедный Ле-Гуен, обрадовавшись.

Эта мысль показалась ему блестящей.

— В таком случае, это дело другое! — сказал он, поднимая шляпу.

— Если мамзель Мартина действительно согласна?..

— Тэ!.. Я не говорю, что нет… только бы не расставаться с детьми…

— Да я и сам никогда не попросил бы этого. Итак, мамзель Мартина, значит, теперь решено, мы оба связаны на жизнь и на смерть?.. Мы жених и невеста?..

— Да, решено, — сказала Мартина, отвечая ему крепким пожатием руки. — Теперь мы помолвлены!

— Уф!.. — воскликнул Жерар на следующее утро, когда он остался вдвоем с сестрой. — Хорошо, что ты нашла выход, Колетта! Хотя я не понимаю, чем он удовлетворяет этого упрямца Ле-Гуена.

— Это вполне естественно: раз Мартина его невеста, он будет знать, что та церемония — одна комедия. Как это трогательно, что данное ему слово в его глазах все равно что контракт. Это показывает, до какой степени он честен.

— Честен, да, наверное, но уж и несносен, — сказал Жерар, пожав плечами. — А Мартина-то какова! — рассмеялся он, — это настоящая Пенелопа среди своих претендентов! Только бы Ле-Гуен не выкинул чего-нибудь из-за ревности! Не хватало еще, чтобы мы поссорились с Иатой!

— Ну, нет, мы уговорим его.

Не успела Колетта это произнести, как вошли Мартина и Ле-Гуен.

— А! Деточки, — сказала она, целуя Колетту, — вы небось рады, что у вас велосипед?

— Еще бы, мы в восторге, дорогая Мартина.

— А я возлагаю на него большие надежды, вы оба можете укатить на нем!

— Как укатить! А вас оставить здесь, одних? И не думай об этом!

— Я передаю только то, о чем мы рассуждали с Ле-Гуеном. Он говорит, что сделает маленькую пирогу, втихомолку от негров, и мы поедем в ней по речке, а вы покатите на вашей машине. А если мы отсюда не выберемся, то дело будет плохо.

— Да, мамзель Мартина правильно говорит, — подтвердил Ле-Гуен. — Из-за нас вам нечего оставаться здесь. Как только я увидел эту машину, я сейчас же подумал, что она может сослужить вам службу. Месье Жерар и мамзель Колетта свободно поместятся на ней, а в серединке найдется местечко и для Лины. И поверьте, что мне гораздо легче сделать пирогу для нас двоих, чем для всей компании.

— Слушайте, Ле-Гуен: если бы ваша барка, или, как вы ее называете, пирога, была бы уже готова, я ничего бы не сказал! — возразил Жерар. — Но оставить вас здесь, среди этих зверей, злость которых обрушится на вас одних, — нет!

— Ах! Верите мне или нет, месье Жерар, — просто сказал Ле-Гуен, — но я с радостью согласился бы дать себе отрезать руку и даже обе, чтобы только вас не было здесь, особенно мамзель Колетты! Сердце разрывается на части, когда видишь ее среди этих проклятых варваров.

— Милый Ле-Гуен!.. — только и мог сказать глубоко растроганный Жерар.

— Ах! бедная наша барыня! — вздохнула Мартина с глазами, полными слез. — И подумать, что мы лишились ее!

Колетта закрыла лицо руками, потрясенная тяжелыми воспоминаниями. Все расплакались.

— Ну, довольно… нежные сердца! — сказал Жерар, преодолевая свое волнение. — До сих пор мы благополучно избегали всех опасностей. Значит, и у наших дорогих отсутствующих все слава Богу. Мы непременно разыщем их, я в этом не сомневаюсь ни на одну минуту… Во всяком случае, испытания заставили нас ценить наших верных друзей, Мартину и Ле-Гуена. И я не знаю, решимся ли мы уехать одни на велосипеде. А пока надо постараться сделать сносным наше существование здесь. Влияние Мартины на ее обожателя поможет нам в этом.

— Единственно, с чем я не могу смириться! — воскликнул Ле-Гуен, топнув ногой. — Ведь надо же было случиться такому несчастью! Проклятый негр!

— Несчастье в том, что она слишком прекрасна, — запел Жерар на мотив последней французской шансонетки и, взяв Мартину за талию, начал с нею вертеться. — Все теряют голову, даже дикари! Что же делать: себя не переменишь! Да мне и не хотелось бы, чтобы наша Мартина была другой. Она мне и так нравится!

— Мне тоже она такой нравится! — сказал Ле-Гуен, невольно улыбаясь. — Вся беда в том, что и этот горилла одного мнения со мною!

— Ба! — воскликнула Мартина. — Но надо научить его знать свое место. А пока, как говорит Жерар, воспользуемся его расположением!

Свадебная церемония была устроена с большой помпой при посредстве мбамдуа, колдуна племени. Иата громогласно объявил, что он берет себе в жены Мартину; Мартина, в свою очередь, поклялась по-французски никогда не выходить замуж за Иату и убежать от него при первом удобном случае. Ле-Гуен наконец вздохнул с облегчением и принялся хохотать; к нему присоединились и негры, всегда готовые к быстрым переходам от грусти к веселью и наоборот.

После пира и обычных танцев Иата пожелал узнать о происхождении своей невесты. Напрасно Жерар старался объяснить ему: не имея понятия о море, Иата не мог представить себе чуждого ему края. Среди его вопросов Жерар заметил его беспокойство относительно Колетты. Иата слыхал от мудрецов, что люди, родившиеся с таким светлым цветом лица — духи, что они приносят несчастье… Правда ли это? Может быть, и с Жераром оттого случились такие беды, крушение и затем приключения? Напрасно Жерар отрицал глупые предположения. Иата и его шайка боялись Колетты и решили быть от нее подальше.

Преследуя ту же мысль, Иата осведомился, есть у белых колдуны, которые предсказывают будущее и отгадывают сны. Есть ли у них признаки, по которым можно знать заранее, что нас ждет?

— Мы, — говорил негр тихим голосом, — всегда знаем, что нас ждет: если у порога закричит сова, значит, хозяин этого дома умрет. Пение синей птицы предвещает дождь. Если у двери запоет трясогузка — жди гостей или подарков; если же человек убьет одну из этих птиц, у него будет пожар. Коршуны и вороны — главные из птиц; тот, кто осмелится убить их, непременно захворает. Если ты видишь во сне, что кто-либо из живых людей замышляет что-нибудь против тебя, отделайся от него как можно скорее: только мертвые не кусаются. Если ты видишь мертвого родственника, значит, он требует жертв своей тени. Убивай без жалости всех, кто тебе попадется под руку…

Иата продолжал перечислять монотонным и глухим голосом свои суеверные познания, а прочие негры с замиранием сердца добавляли и свои сведения, ворочая белками глаз при слабом мерцании огня.

Жерар хотел было объяснить им, как глупо придавать такое значение всяким пустякам, но убедился, что это был бы напрасный труд; они даже стали бы относиться подозрительно к иностранцу, не верящему в колдунов и предзнаменования. Чтобы поднять настроение у всех, он начал петь шансонетку, которая, по-видимому, развеселила слушателей. Видя, что его пение понравилось, он попросил и сестру спеть что-нибудь. Она запела прелестную вещицу из «Ифигении», оперы Глюка. Ее спутники слушали с волнением, как раздавался в воздухе ее мягкий и грустный голосок; у дикарей навернулись на глаза слезы. Но когда она кончила, негры все приуныли.

— Эта девушка поет так, как будто бы она сестра птиц! — сказал Иата, — но ее пение — зловещее; посмотрите, мой сын сделался грустный; он плачет как женщина.

Действительно, старший сын начальника, чахоточный молодой человек, закрыл лицо руками.

— Никогда я не видел его таким! — продолжал Иата. — Верно, в голосе твоей сестры есть что-то особенное… Это нехорошо… Если бы нам завтра пришлось идти на войну, это было бы плохим предзнаменованием!

«Черт бы его побрал со всеми его предзнаменованиями! « — подумал Жерар.

Но ему удалось более или менее рассеять странное беспокойство Иаты. Отведя его в сторону, он доказал ему, что, во-первых, их прибытие ознаменовалось дождем, значит, они принесли ему счастье, а не горе. Потом, если их присутствие так беспокоило его, он может отпустить их… Но Иата отрицательно закачал головой и объявил, что, напротив, колдуны велят не выпускать из виду подозрительных особ. Окончательно отчаявшись убедить негра, Жерар решил неустанно следить за своей сестрой и всеми силами защищать ее от фанатизма этих варваров.

Вот когда храбрый мальчик особенно почувствовал весь ужас того положения, в котором они очутились, и всю ответственность, лежавшую на его молодых плечах. Каким способом уберечь его дорогую сестру? С каким лицом он предстанет перед своими родителями, если с ней случится несчастье?

Подумать только, что его Колетту, которая не могла смотреть без слез на невольников, которая так искренне жалела черных женщин и детей, — обвиняли в дурном глазе, боялись ее как ведьмы. Эта мысль возмущала его до глубины души. И его воображению рисовались всевозможные ужасы!..

Между тем первая луна уже прошла: пленники видели, что время летит и приближается тот час, когда Мартина должна сделаться женою Иаты.

Отказ был бы невозможен. Они были во власти баротзеев, и сопротивление их окончилось бы смертью.

Вдруг в деревне разразился пожар, уничтоживший несколько домов. Жерар и Ле-Гуен первые бросились на помощь пострадавшим. Но все-таки, по некоторым взглядам и шепоту, они заметили, что негры приписывали несчастье белой девице. Утром она вошла в один из домов, чтобы навестить там больного ребенка, а вечером в этом самом доме показался огонь. Значит, факт был налицо: причина пожара — ее дурной глаз.

К несчастью, вскоре после пожара, захворал сын Иаты и умер. Хотя он всегда был слаб и болезнен, но в темном уме Иаты зародилась мысль, что виною смерти его сына была опять Колетта. Неужели он и теперь станет еще колебаться, когда преждевременная смерть его единственного сына вопиет о мщении?

Ле-Гуен слышал, как негры, собравшиеся у колдуна, говорили ему, что белая девушка сглазила сына Иаты, и тут же составили против нее заговор, угрожавшей ее жизни. Ле-Гуен стремглав полетел к своим друзьям предупредить их о такой страшной опасности.

— Больше нельзя терять ни минуты! — сказал он. — Вы должны уехать сейчас же, не откладывая, на этой машине, которую сама судьба предоставила вам. Ну, скорей, уезжайте все трое! Лина сядет между вами, на маленьком седле, которое я устроил ей. Что же касается нас с моей невестой, мы сумеем выпутаться из дела. А этим дьяволам скажем, что вас умчал маниту. Да оно и действительно так!

— Но оставить вас, мой добрый Ле-Гуен, и нашу дорогую Мартину, нет, это немыслимо! — ответила Колетта. — Мы останемся с вами! Они ничего с нами не сделают! Не посмеют!

— Мадемуазель, — возразил матрос важным, почти строгим тоном, — я с вами говорю, как с родной дочерью. Вы сами знаете, что Мартина предпочтет перенести все, что угодно, только бы не видеть вас в опасности! Неужели вам приятнее, чтобы нас всех перебили, пока мы будем защищать вас? А потому я говорю вам — вы должны послушаться и ваш брат обязан спасти вас, пока еще есть время. А за остальное я отвечаю!

— Колетта, ты должна это сделать! — сказал Жерар, побледнев. — Поцелуй нашу вторую мать, нашу дорогую и верную подругу! У нас сердце разрывается на части, оставляя вас. добрые наши друзья, но Ле-Гуен прав: долг Колетты — уехать, а мой — увезти ее… Ну, Лина, собирайся!..

Девушки насилу вырвались из объятий Мартины, покрывавшей их поцелуями и слезами. Она помогла им усесться на велосипед, уже заранее вычищенный и смазанный маслом.

Ле-Гуен с силой толкнул его, и трое белых помчались из деревни дикарей.