Поиск

Искатели золота - Андре Лори Глава IX. Гассан и Рурук

Дни проходили за днями. Уже целых три месяца прошло с тех пор, как пять французов были захвачены моерами, а пока не предвиделось никакой надежды выйти из этого положения.

Абруко оставался равнодушным ко всем рассуждениям и просьбам. Жерар пробовал доказать ему, что их присутствие вовсе не необходимо для его народа, что он должен быть великодушным к своим «гостям», что пора отпустить их; Абруко только поднимал руки к небу.

— Куда вы пойдете, несчастные? — вскрикивал он с сочувствием. — Что станет со «Звездой», такой хрупкой, с маленькой Нжеркук, Куези, Млижу, и с тобой, мой Вагиан, — ну, что будет со всеми вами, если вас отпустить одних в пустыню?.. Неужели тебе хочется быть съеденным дикими зверями? Или ты хочешь погибнуть от голода и усталости?.. И чего вам тут не хватает?.. У тебя здесь прекрасный дом, гораздо лучше наших жилищ, а моя дружба и дружба моего сына разве ничего не значат для тебя?

— Мы очень ценим всю твою доброту к нам, Абруко, ты сам знаешь это… Но у нас нет свободы, а для белых это самое важное. Кроме того, я тебе не раз говорил, что единственное наше желание и надежда — найти наших родителей; одна эта мысль поддерживает нас в нашем горе. Подумай, как им тяжело, что они лишились нас.

Взгляни на «Звезду», как она страдает в разлуке со своей матерью, как она заливается слезами. Пожалей нас!.. Отпусти нас!..

— Нет, — отвечал Абруко после глубокого раздумья. — Я не могу на это решиться даже в ваших же собственных интересах. Если представится удобный случай, караван, который будет проходить через нашу землю в Бар-эль-Газаль, то пожалуй еще… Я ничего не обещаю, но мы тогда посмотрим… Но отпустить вас одних — ни за что! Мреко вас слишком любит. Он не согласится расстаться с вами…

«Убирался бы он к черту со своей любовью, если из-за нее мы должны оставаться пленниками! « — подумал Жерар, который ломал себе голову, стараясь догадаться, какая тайная мысль скрывалась в слащавых словах Абруко.

Между тем Мреко, относившийся по-прежнему к белым восторженно и выказывавший к ним особенную любовь, умолял Жерара совершить с ним мистическую церемонию «Братства», на что Жерар согласился, потому что этим между ними устанавливалась священная связь.

Позвали мандуа, или колдуна деревни. Он начал с того, что сделал прокол на правой руке каждого из неофитов, чтобы извлечь несколько капель крови, которые затем влил в тыквенную бутылку с банановым вином, и дунул на смесь три раза, произнося какие-то заклинания. Жерар и Мреко должны были по очереди сделать по глотку этого символического напитка; потом колдун вырыл в земле ямку и вылил туда оставшуюся жидкость; затем произнес другие кабалистические изречения, и «два брата», пожимая друг другу руки, поклялись в верности один другому, во взаимной помощи и в том, что они никогда не забудут, что их кровь соединена.

Когда церемония окончилась, Мреко принялся изъявлять свою радость невообразимыми прыжками.

— Теперь мы с тобой связаны на жизнь и на смерть! — повторял он Жерару. — Куда бы ты ни пошел, что бы ты ни делал, помни, что у тебя есть брат, а у «Звезды» верный друг! Мне бы хотелось, чтобы вам угрожала какая-нибудь опасность; тогда я доказал бы вам мою преданность!

Бедный мальчик действительно думал то, что говорил, и впоследствии события подтвердили истину его слов.

В конце четвертого месяца этого плена в деревне однажды появилась толпа людей странного вида — черные суданцы, арабы и мулаты; они путешествовали с полдюжиной огромных догов. Люди эти, без сомнения, занимались торговлей, так как притащили целые груды материй и разных предметов, но в то же время казалось, что они намерены поселиться здесь постоянно, так как разбросив палатки, вскопали небольшой участок земли, засеяли его и окружили забором.

Жерар сначала подумал, что это был тот караван, о котором Абруко упомянул вскользь, а потому напомнил ему об его полуобещании отпустить их с этими людьми, если те предполагают отправиться по береговой линии или к Нилу. Но Абруко, прищурив глаза на этот раз еще хитрее обыкновенного, ответил неопределенно, что ему неизвестны их намерения и что к тому же эти люди могут быть ненадежными. Одним словом, видно было, что он не хотел дать положительного ответа.

Начальником новых пришельцев был араб в белом бурнусе; его звали Гассан. Целыми днями курил он свою длинную трубку, сидя по-турецки на коврике около своей палатки. Его главного министра — отвратительного карлика со зверским лицом и волосатым туловищем, как у медведя, звали Руруком. Прочие занимались земледелием и разными ремеслами, не обращая, по-видимому, никакого внимания на моеров.

Жерару удалось наконец выведать от Абруко, что, по мнению последнего, эти люди скупали слоновую кость, для добывания которой отправились в Сомали.

Жерар попросил его сказать им, чтобы они не трогали Голиафа и считали бы его за домашнее животное. Абруко, конечно, ожидал этой просьбы, а потому ответил, что это само собой разумеется. К тому же клыки «отца ушей» еще не выросли и приобретут настоящую ценность только через несколько лет.

Он делал вид, что не придает никакого значения пребыванию иностранцев около своей деревни, и отвечал Жерару, так, будто эти люди в его глазах вовсе не существовали или не имели с ним никаких отношений.

Однако молодой парижанин, выйдя однажды вечером прогуляться и присев отдохнуть у леса, при свете луны увидел Абруко в соседнем лагере, разговаривающим с Руруком! Эта тайна и ложь сомальского начальника показались весьма подозрительными. Но что было делать и как воспрепятствовать замыслам двух сообщников? Жерар не нашел иного средства, как попробовать самому подружиться с Руруком.

На другой день, проходя мимо палатки карлика, он увидел его сидящим на земле и чистящим красивое европейское ружье. Удивившись, что в руки дикаря попало такое оружие, Жерар сразу остановился.

— Какое у тебя прекрасное ружье! — сказал он ему приветливым тоном. — У тебя также есть и необходимые боевые припасы?

— Да! — ответил лаконично Рурук.

— И у твоих товарищей есть такие же ружья?

— Да!

— Откуда вы их достали?

— Оттуда! — сказал карлик, указывая мизинцем на юг.

— И ты умеешь владеть им?

— Еще бы, хочешь, я покажу тебе?.. — Он вынул из-за кушака патрон, зарядил ружье, приложил его к плечу и, не целясь, убил маленькую синюю птичку, спокойно пролетавшую в нескольких стах метров от него.

— Что! видишь!.. — сказал довольный Рурук и с улыбкой, не предвещавшей ничего доброго, принялся опять за прерванную работу. Жерар попробовал возобновить разговор, но так как карлик ничего не отвечал ему, то он ушел. С того момента, как Жерар узнал, что у этих людей есть огнестрельное оружие, их намерения показались ему еще более подозрительными, и теперь он уже не сомневался, что Рурук и Абруко замышляли заговор.

Люди соседних племен, также моеры, выбивались из сил, чтобы найти слоновую кость и сбыть ее купцам. Эту кость складывали в одну из палаток, и караван продолжал вести тот же однообразный образ жизни, сажать, сеять, собирать и прочее, не вмешиваясь в дела туземцев.

Мусульмане этой шайки совершали ежедневно омовения утром и вечером, молились около палаток, оборотившись по направлению к Мекке и вообще, казалось, строго соблюдали все правила, предписанные Кораном. С виду трудно было представить более кротких и честных людей, занимающихся исключительно своей торговлей и земледелием; но, несмотря на это, Жерар не переставал опасаться их. Ему все время казалось, что Рурук и в особенности Гассан, начальник арабских купцов, подолгу устремляли на них, а главное, на его сестру, свои отвратительные глаза, что сильно беспокоило Жерара. Можно было подумать, что они что-то соображают, глядя на них, совсем как лошадиные барышники, оценивая лошадь, которых Жерар видел на рынке, когда ему отец покупал пони.

Присутствие арабского лагеря усиливало безмолвную тоску, воцарившуюся теперь среди пленников деревни. Кроме того, на них убийственно действовал удушливый своеобразный воздух, распространяющийся из африканского леса; помимо их личного горя и постоянных опасений, они страдали от спертого запаха разлагавшихся растений и нестерпимой жары. Казалось, что даже птицы измучились от этого раскаленного воздуха и не в силах были петь; только издали доносилось порой завывание слона или рев дикого зверя.

Путешественник, попавший сюда, должен чувствовать какое-то томление и безысходную тоску. Казалось, что лес скрывал в себе страшные тайны: чудились привидения, насилия, преступления, воображению невольно рисовались всевозможные убийства, невольно содрогаешься при мысли о том, что происходит в этом лесу, сколько крови пролито на эту дикую землю…

Днем всюду тишина и бездействие; люди и животные дремлют в изнеможении. Ночью же все меняется: не успеет луна осветить верхушки деревьев и высокие травы, не успеют таинственные тени замелькать во всех направлениях, как все оживает, пробуждается от спячки. Со всех сторон слышится движение, шум; животные оживают, хищные звери оставляют свои берлоги и отправляются на добычу; большие змеи развертывают свои кольца и ползут на охоту, оставляя после себя в траве длинную борозду; ночные птицы перелетают с ветки на ветку со странными криками, и запах цветов наполняет атмосферу тяжелыми, густыми испарениями. Монотонное пение, крики огромных лягушек, в изобилии водящихся в Африке, усиливают тяжелое впечатление; тогда туземцы берут тамтамы, выходят как призраки из своих душных хижин, начинают петь, плясать и пить, забывая, что им со всех сторон угрожают леса и силы природы, что звери и даже растительность могут задушить их. Плодородие почвы для них — не благо; растительность здесь гниет в ужасающих размерах, сея лихорадку и смерть.

Негр прозябает, относясь апатично к зловредной природе, которую он не сумел покорить себе. Окруженный разными опасностями, он живет изо дня в день, погруженный в невежество и варварство, и обращаясь иногда с бесполезными мольбами к своим противным, идолам, но решительно ничего не предпринимает, оставляя себя на произвол судьбы.

В сущности, жизнь негра — это идиллия, омрачаемая постоянной угрозой, всего ужаса которой другие народы не знают: боязнью попасть в рабство. Междоусобные войны, голод, гнев колдунов и даже домашнее порабощение, — все это пустяки для негра; эти невзгоды бледнеют перед тем возмутительным преступлением, которое совершается над всей их расой: продажей невольников арабами — этими пришельцами другой крови, но с более высоким развитием. Они далеко уводят негров, отрывая их от родных мест, от их деревни, семьи, чтобы продать их, как последних скотов, на суданских рынках. Можно было подумать, что этот кочующий народ задался целью разлучить с родиной как можно больше несчастных негров.

Торговцы невольниками обращаются с неграми крайне сурово и требуют от них беспрекословного подчинения, а обладание огнестрельным оружием обеспечивает им главенство. Невольники необходимы арабам для перенесения слоновой кости, к тому же этих людей потом легко сбыть за хорошую цену. Таким образом человеческое существо сделалось в Африке ходячей монетой. Эту торговлю невольниками совершенно справедливо называют открытой раной черного материка. Все просвещенные народы должны были бы соединиться, чтобы навсегда прекратить такое чудовищное явление, унижающее человеческое достоинство.

Между тем доставка кости арабам прекратилась; в этой местности моеры перебили почти всех слонов, трупы которых там и сям валялись на земле.

Голиаф с беспокойством втягивал в ноздри воздух, останавливаясь перед своим околевшим товарищем. Но до сих пор он счастливо отделывался от ассагаев охотников.

Средняя палатка арабов была переполнена отпиленными клыками, и торговцы не спеша начали укладываться. Жерар ждал с нетерпением, когда, наконец, деревня избавится от их присутствия.

Колетта хворала уже несколько дней; жара, лихорадочная атмосфера и горе подорвали ее здоровье, и, несмотря на все свое мужество, она таяла с каждым днем. Однажды рано утром Жерар, вышедший на воздух, облокотился о стену дома и совсем ушел в свои безотрадные думы, как вдруг, откуда ни возьмись, прибежал запыхавшийся Мреко, с блуждающими глазами, с выражением ужаса на своем черном лице, которое от волнения сделалось сероватым, что было у негров признаком бледности. Бедный мальчик был вне себя от ужаса и горя.

— Что случилось? — спросил Жерар.

— Тише!.. берегись!.. у дверей есть уши!.. — ответил Мреко, увлекая его.

— Но…

— Иди, иди… вот сюда… здесь нас никто не подслушивает. Слушай… я твой брат!.. я пил твою кровь… Между нами все свято… Ну, так знаешь!.. ох! как я ему скажу?

— Да говори же!.. говори!..

— О! я несчастный!.. Прокляни меня, если хочешь, но клянусь тебе, что я тут ни при чем… Я с радостью умер бы за тебя, за «Звезду»… и все же, все же… я сын изменника!..

— Абруко!.. — воскликнул Жерар, отшатнувшись.

— Да, Абруко, мой отец!.. — ответил молодой негр сдавленным голосом.

— Что же он сделал?.. Говори же!.. ты измучил меня!..

— Он продал вас, тебя, «Звезду», Млижу, Куези, Нжеркук… продал торговцам слоновой кости, которые сейчас уведут вас с собой.

— Гассану и Руруку?

— Да!.. они называют себя торговцами кости, но на самом деле ищут человеческих тел… не для того, чтобы съесть, они не валиабанту… но чтобы продать как можно дороже!.. Прости меня, что я раньше не догадался об этом!.. я бы все сделал, чтобы вы могли бежать… Что с вами будет!.. Видеть, как тебя закуют в железо, видеть «Звезду»!..

— В железо? — повторил Жерар с ужасом.

— К несчастью, да… я их видел, эти невольничьи цепи, которые таскают за собой торговцы. Но что теперь делать? Придумай что-нибудь… Убежим вместе, спрячемся в лесу… Я хорошо знаю эти места… Позови «Звезду», позови всех!.. Еще есть время… бежим!..

Одним прыжком Жерар очутился в хижине, разбудил своих спутников и в нескольких словах объяснил им, в чем дело. Они все относились недоверчиво к Абруко, а потому и не удивились его измене.

Не теряя ни минуты, все бросились в лес в сопровождении Мреко, который хотел завести их в самую глубь, в надежде, что здесь никто не найдет его друзей.

Но через полчаса безумного бегства Колетта не в силах была двигаться; ее силы надорвались, сердце сильно забилось, и она почти без чувств упала у дерева.

— Уходите… уходите без меня!.. — едва проговорила она.

— Оставьте меня здесь… может быть, они меня не увидят…

— Бросить тебя!.. — воскликнул Жерар, падая перед ней на колени. — И не говори этого! Нет, мы понесем тебя, если ты сама не можешь идти… мы пойдем потише, но оставить тебя… ты сама знаешь, что это невозможно!

— Ну, хорошо! Я пойду, — сказала она, стараясь подняться, но не в силах была сделать ни одного шага и опять упала, как подкошенный цветок.

— Не могу… — проговорила она. — Какое горе!.. из-за меня вас поймают…

— Мы понесем тебя! — решительно сказал Жерар. Он только собрался поднять ее, как Ле-Гуен указал рукой по направлению к деревне.

— Все кончено… Вот они… — сказал он. Действительно, послышался лай арабских собак.

Через несколько минут они показались. За ними шли Гассан и Рурук, вооруженные с головы до ног, в сопровождении свиты из своих людей, среди которых находился Абруко; в несколько секунд беглецов окружили и Рурук с злорадным смехом положил свою руку на плечо Жерара.

— Не смей трогать меня! — закричал мальчик, отталкивая его. — А ты, Абруко, подлый изменник, продающий своих гостей, берегись! Твой скверный поступок принесет тебе несчастье!..

Начальник хотел пробормотать несколько слов, но презрительный жест Жерара заставил его замолчать.

— Ну, ну, зачем сердиться, — сказал Гассан вкрадчивым голосом, — мы будем с вами хорошо обращаться. Неужели у нас поднимется рука сделать что-нибудь дурное этим двум голубкам? — добавил он с отвратительной улыбкой, показывая на молодых девушек, которых бедная Мартина, вся в слезах, защищала собой. — Отправимся в дорогу, теперь уже поздно!

— Куда ты хочешь вести нас? — спросил со страхом Жерар.

— В прекрасную страну, где красивые невольники очень ценятся! — ответил Гассан с торжествующим видом. — Ну, идем же!..

Все двинулись к деревне. Жерар обнял свою сестру, чтобы поддержать ее, другие шли рядом с ними в гробовом молчании, прерываемом иногда плачем и стонами Мреко. Абруко искоса поглядывал, как горевал его сын; он молчал, но его бегающий взгляд избегал взгляда Жерара, и он точно прятался среди торговцев невольниками.

Вдруг Рурук, схватив длинную железную цепь, набросил ее на туловище Лины, запер замком и намеревался сделать то же и с Колеттой; но неустрашимый Жерар бросился на негодяя и с помощью Ле-Гуена и Мреко удержал его; но напрасно он силился вырвать цепь из рук араба. Большинство одолело их. Арабы в одну минуту повалили их на землю и связали им руки и ноги. Гассан, приблизившись к Колетте, собирался на нее набросить цепь. Девушка мгновенно выпрямилась, щеки ее пылали; казалось, что она выросла; глаза ее метали молнии. Торговец невольниками инстинктивно отодвинулся под ее гневным взглядом.

— Слушай! — закричала она дрожащим голосом, — вас много и на вашей стороне сила, вас двадцать против одного и вашей жестокости равняется разве одна ваша подлость! Ты можешь, если хочешь, заковать нас в цепи и тащить нас за собой, как скотов. Но есть одна вещь, перед которой твоя власть — ничто и которая преодолеет твою жестокость, — это наша воля! Так знай же: если ты осмелишься прикоснуться к нам своими мерзкими руками, у нас есть средство избавиться от тебя: клянусь за себя и за своих, что если ты наденешь на нас цепи, мы умрем от голода и жажды! Ни одной капли воды, ни одной крошки мы не проглотим, клянусь в этом перед всеми вами!..

— И мы тоже! — воскликнул Жерар, пораженный мужеством сестры.

— И мы клянемся! — повторили остальные, точно наэлектризованные.

Гассан оказался в большом затруднении. При одном взгляде на этих пленников видно было, что они сдержат свою клятву, и богатая нажива, о которой он мечтал столько дней, лопнет как мыльный пузырь.

Он затопал ногами, изливая свою ярость. Рурук, не помня себя от гнева, настаивал, чтобы белые были заключены в цепи; но, видя презрительную улыбку Колетты, негодяи поняли, что они бессильны, что решимость белых помешает их алчности.

Опьянев от бешенства, они развязали пленников и сорвали цепь, наброшенную на Лину.

В ту же минуту Гассан сделал знак… Тотчас его спутники приподняли с земли ковер, скрывавший правильные ряды ружей. Каждый взял себе по ружью; тогда Гассан со злорадством повернулся к Абруко.

— Ты заодно с белыми! — сказал он. — Кроме тебя некому было внушить такие мысли. Чтобы моя цепь не пропала даром, ты займешь их место. Скорей!.. Торопись!.. — скомандовал он.

В одну секунду его люди с ружьями в руках бросились на моеров. Некоторые из них хотели бежать, но накинувшиеся на них собаки притащили их обратно, как баранов.

Из них выбрали около сотни, составили ряды, с Абруко и его сыном во главе, и Рурук всех заковал в цепи. Потом, снабдив каждого пленника связкой слоновой кости, обернутой сухими травами, он приказал трогаться.

Женщины, дети и старики, свидетели этой ужасной сцены, наполняли воздух своими воплями. Рурук, в новом припадке бешенства, велел на прощание сжечь все их жалкие жилища.

Несколько минут спустя печальный караван оставил за собой деревню, объятую пламенем. Белые составляли арьергард, за ними зорко следили, но оставили их на свободе среди их палачей, бросавших на них ненавистные взгляды, но в то же время относившихся к ним с невольным уважением.