Поиск

Искатели золота - Андре Лори Глава VII. У Сомали

Чернокожие, обступившие путешественников, принадлежали к одному из самых безобразных племен — сомали. Благодаря длинным черепам, низким лбам и необычайной худобе тела, они производили крайне неприятное впечатление. Особенно поражали взор их необыкновенно большие животы, что зависело, конечно, от пищевого режима, которого придерживались почти все их соотечественники: в обыкновенные дни — настоящий пост, а при удобном случае — настоящие оргии, а может быть, на них влияло постоянное употребление в пищу сырых трав, которые образуют вздутие живота.

Большинство из этих людей разукрашивали себя кружками и черточками, которые они вырезали на лице и закрашивали; эти раны придавали им еще более отталкивающий вид. Часть дикарей носила простые передники, на других же были плащи, перекинутые через левое плечо и заходившие под правую руку. Плащи эти были сделаны из тяжелой материи, украшенной внизу яркими цветами и сделанной, как узнали впоследствии, туземными женщинами. Их костюм заканчивался обручами, надетыми на руки и на ноги.

Среди дикарей особенное внимание привлекал молодой человек лет двадцати, как бы затянутый в трико, — до того густо он был разрисован татуировкой с головы до ног. Этот высокий и здоровый юноша был симпатичнее всех своих спутников; одна его нога была выкрашена длинными желтыми и красными полосками, а другая бледно-голубой краской; на туловище чередовались горизонтальные белые и черные полосы; одна рука была красная, другая желтая. Его украшала целая грива волос, заплетенных в мелкие косички. Все это было до того смешно, что Жерар несмотря на свое критическое положение, так и покатился со смеху… Молодой негр, по-видимому, не обиделся этим приступом веселости и, засмеявшись в свою очередь, притянул к себе Жерара за руку, забормотав на своем наречии. Другие же, не обращая на него внимания, продолжали свой спор, перекрикивая один другого и указывая то на путешественников, то на горизонт. Их мимика была до того выразительна, что, не понимая ни слова из их разговора, потерпевшие крушение поняли, что речь шла о том, чтобы увести их куда-то. Но ради какой цели? Этот вопрос их сильно мучил.

Отталкивающая наружность этих людей не говорила в их пользу, а хищнический вид невольно наводил всех на мысль о людоедстве. Однако, раз они не задушили спящих путешественников, то можно было питать надежду, что у них и впредь не разыграются кровожадные инстинкты.

— Подумать только, — воскликнул Жерар в отчаянии, — что это я причина несчастья! Мне поручили стеречь!.. А я вместо того заснул, как бревно!.. Ах, я никогда не прощу себе этого!..

— Вы совсем напрасно обвиняете себя, , — прервал его Ле-Гуен, — вы тут совсем не виноваты!.. Наш огонь мог предохранить нас от четвероногих животных… но от двуногих!.. Им от него ни жарко, ни холодно… Я знал, что уберечься от этих молодцов не было никакой возможности…

— Во всяком случае, можно было бы убежать от них, если бы их заметить вовремя.

— Как бы не так! Эти негры ползают как змеи, лазают как обезьяны; они подкрадываются незаметно, как кошки, не говоря уже о том, что эти места знакомы им так же хорошо, как сад вашего батюшки, месье Жерар. Нет, нет, спастись не было никакой возможности. Вы себя упрекаете совсем напрасно. Рано или поздно это должно было случиться, и, по-моему, в обществе этих дикарей нам еще спокойнее, чем одним…

— Ах! если бы еще мой револьвер был у меня!.. — проговорил Жерар.

— По-моему, лучше, что у вас нет его, так как вы уже давно воспользовались бы им и нас за это убили бы. Теперь же, пока мы живы, есть еще надежда на спасение. Верьте мне, лучше не сердить этих негров, ведь их в десять раз больше, чем нас, а эти копья — ассагаи, как их называют, — прескверная штука!.. Вам, конечно, неприятно было бы, если бы мадемуазель Колетту пырнули ими?

Жерар побледнел от ужаса.

— А потому постараемся, чтобы этого не было, — продолжал Ле-Гуен. — Судя по всему, у них нет дурных намерений. А если они непременно хотят увести нас — что ж! Мы тут ничего не можем поделать.

— Как вы думаете, Ле-Гуен, куда они поведут нас? — спросила Колетта, бледная как полотно и не отстававшая от Мартины, которая взяла Лину к себе на руки.

— Кто их знает! — ответил матрос. — Наверное, к себе в деревню, чтобы показывать нас, как любопытных зверей.

— Они съедят нас? — спросила Лина, не будучи в состоянии побороть своего страха.

— Съедят!.. — воскликнула Мартина, содрогаясь. — Иес!.. язычники!..

— Ведь я тебе говорил, Мартина, — проговорил Жерар, улыбаясь, несмотря на ужас положения, — ты слишком лакомый кусочек! Ну, как им устоять от соблазна попробовать тебя?

Но заметив, что Лина была вне себя от страха, он продолжал серьезнее:

— Нет, Лина, не бойся! Посмотри, какое доброе лицо у этого молодца, как он мил с его гривой и костюмом попугая. Невозможно съесть людей после того, как с ними обошлись так вежливо. Это было бы подло!

Успокоенная немного тоном Жерара, Лина решилась посмотреть в сторону испещренного татуировкой негра, который, кривляясь и дружелюбно гримасничая, предложил им прекрасных, свежих бананов. Жерар принял угощение и поделился со своими спутниками, которые с удовольствием поели вкусных фруктов. Молодой негр, казалось, был в восторге от такого успеха своего внимания.

Наконец, после продолжительных переговоров, чернокожие согласились двинуться в путь. Сделав путешественникам знак, чтобы они вставали, дикари окружили их и дали понять, что нужно идти. Сопротивление было бы бесполезно.

Перед уходом пестрый негр по имени Мреко вскарабкался как обезьяна на дерево, достал оттуда платки Мартины и передал их Ле-Гуену. Положительно он не замышлял ничего дурного. По-видимому, он сразу почувствовал большую симпатию к Жерару, так как пошел с ним рядом, взяв его под руку, к чему Жерар отнесся благосклонно; вскоре он осмелился потрогать руками одежду своего нового друга, которая очень занимала его. Особенно гамаши мальчика поражали негра, который назвал их «слоновыми ногами», как путники узнали впоследствии.

Жерар воспользовался случаем поучиться и начал выспрашивать у своего нового друга названия слов на негритянском языке. Взяв руку негра, он ему сказал несколько раз: «Рука? рука?» таким вопросительным тоном, что дикарь наконец понял и принялся кричать: «М'ма!» Жерар повторил это слово, и, продолжая тем же способом, узнал названия головы, черт лица, других частей человеческого тела, название животного, перебегавшего дорогу, деревьев, неба, земли, — одним словом, всего, что их окружало. Мреко очень скоро вошел во вкус своей профессорской роли: он покатывался со смеху над усилиями своего ученика правильно выговаривать, и когда Жерар переставал его спрашивать, то сам поучал его.

Таким образом, показав вдруг на Колетту, он произнес с большой почтительностью: «Ниениези». Его товарищи, повернувшись в сторону молодой девушки, одобрительно закивали головами и в один голос повторили: «Ниениези! Ниениези!»

Пленники поняли, что они дали это имя Колетте, но о значении этого названия догадались лишь при закате солнца, когда на небе возле луны показалась звезда. Показывая тогда то на звезду, то на молодую девушку, Мреко постарался объяснить то, что хотел сказать: он сравнивал Колетту с Венерой, самой красивой звездой; девушка невольно улыбнулась от этой неожиданной и наивной похвалы.

— Черт побери! Да этот Арлекин очень галантен!.. — сказал Жерар. — Я и не воображал, что у него столько вкуса, а потому с этой минуты я готов уважать его, раз он способен любоваться тобой!

— Хотя эти негры, — начал философствовать Ле-Гуен, — сами безобразны, как обезьяны, но им это не мешает распознавать прекрасное. Знаете, если бы им предоставили выбор, то они предпочли бы быть белыми… Но… надо мириться с тем, что есть… Если бы было возможно прибавить к его росту хоть один сантиметр или хоть немного изменить форму его носа… Когда я был молод, как вы, месье Жерар, я очень страдал оттого, что у меня рыжие волосы… мне это так не шло… о! и как еще не шло!.. Однако пришлось мириться… и что вы думаете, я кончил тем, что стал находить, что цвет моих волос нисколько не хуже других!..

— Тэ! конечно, не хуже!.. — вежливо отозвалась Мартина, которая считала его очень красивым.

— А! вы находите, мадемуазель Мартина? — воскликнул обрадовавшийся Ле-Гуен. — Но подумайте, какой я был дурак, чтобы мучиться из-за таких пустяков. И я готов побиться об заклад, что теперь этот негр с радостью переменил бы свою черную кожу, недаром же он ее размалевал радужными цветами!

— Он вас называет «Млижу», Ле-Гуен, — прервал его Жерар, — мне бы хотелось знать, что это значит.

— Кто его знает? Наверное, что-нибудь менее лестное, чем название мадемуазель Колетты.

— Лину они зовут «Нжеркук»; мне кажется, что это просто означает дитя. А тебя, Мартина, они прозвали «Куези», и я убежден, что это значит луна. Не правда ли, как они верно определяют! Они сейчас же сообразили, на что походит твое милое личико…

— А что в нем особенного, в моем лице?

— Для меня оно совершенство; но так как оно имеет круглую форму, то они и сравнивают его с луной!

— Невежа!.. — воскликнула Мартина. — А вас как они зовут?

— Меня назвали «Вагиан». Сам черт не разберет, что они этим хотят сказать!

— «Который ничего не боится», держу пари! — сказала Мартина. — Они, наверное, сразу увидели, что вы не дадите ступить себе на ногу! Однако, они не так глупы, как кажутся. Но луна!.. я бы хотела знать, по какому праву они осмеливаются так называть меня!

— Ты знаешь, моя милая Мартина, — сказала Колетта, улыбаясь, — что у всех восточных народов сравнение лица с луной считается комплиментом. У персов, например, нет большей похвалы; и гурии Магометова рая изображаются с луноподобными лицами. Не считай же это прозвище плохим.

В эту минуту все поднимались на небольшой холм, где черные собирались переночевать. Весь день они шли не торопясь по огромным равнинам, покрытым высокими густыми травами, доходящими до плеч и совсем покрывавшими Лину. Там и сям встречались большие дыры и рытвины, образовавшиеся после прохода слонов; многие места должны были быть болотистыми, но царившая в то время засуха укрепила почву. Иногда, пройдя равнину, путники углублялись в темный лес из акаций. Давно уже море осталось позади путешественников; они двигались по прямой линии, к западу; дорога эта была хорошо знакома их черным спутникам. Несмотря на трудность ходьбы в лесу, среди тропической растительности, путешественники рады были укрыться под эти величественные своды, где приятная прохлада благодушно действовала на них после мучительного зноя на открытом месте. Фрукты тут были в изобилии; со всех сторон цветущие кустарники, магнолии, акации, мимозы, белые и желтые, волшебные орхидеи наполняли воздух своим ароматом, на который негры не обращали никакого внимания.

Эти люди все время не переставали быть вежливыми и внимательными к своим пленникам; они предлагали им фиговые плоды, бананы; останавливались, когда замечали, что Колетта или Лина уставали; одним словом, если бы они не стерегли их, то можно было бы подумать, что у них самые дружелюбные намерения относительно белых.

К ночи был устроен привал. Все заснули, как накануне, под звуки рычания диких зверей и визг гиен. Но усталость была так велика, что даже Лина сразу заснула, положив голову на колени Мартины и позабыв о голосах, доносившихся из пустыни.

На следующий день шествие возобновилось при тех же условиях; Мреко не расставался с Жераром, и хотя от штукатурки негра шел отвратительный запах, Жерар, решивший мириться со всем, переносил его, не морщась, и пользовался возможностью ознакомиться с языком негров, в котором сделал такие успехи, что на следующий вечер уже мог объясняться со своим новым другом. Последний восторгался способностями молодого белого и усердно продолжал учить его, так что вскоре они стали вполне свободно понимать друг друга.

Жерар узнал, что прозвище «Млижу», данное Ле-Гуену, означает: «Человек с бородой»; чернокожие чувствуют большое почтение к людям с густой бородой, а борода Ле-Гуена, разросшаяся на его лице, как кустарник, произвела на них сильное впечатление. «Вагиан» значило, как и думала Мартина, «Смелый»; Жерар, по правде сказать, был очень доволен, что за ним признали это качество.

По объяснениям Мреко Жерар понял, что чернокожие, предприняв прогулку вдоль берега, прервали ее, напав на белых, и решили взять их в плен, чтобы увести к своему начальнику Абруко, родному отцу Мреко, который будет очень счастлив принять таких важных гостей. Он жил в деревне, до которой было пять дней ходьбы.

Но так как присутствие женщин замедлило это путешествие, то только через одиннадцать дней они достигли владений начальника, состоящих из жалких лачужек, великолепие которых Мреко так преувеличивал.

Еще издали обитатели деревни заметили приближение путешественников, и не успели те вступить в деревню, как их окружила толпа мужчин, женщин и детей всех возрастов. Затем белых повели среди невообразимого гвалта к главной хижине, месту жительства начальника Абруко.

Для пленников одиннадцати дней постоянных отношений с чернокожими довольно было, чтобы привыкнуть объясняться на туземном наречии.

Когда белых ввели в жилище Абруко, которому его почетное звание не позволяло выйти к ним навстречу, несмотря на все его нетерпение, они могли совсем свободно высказать свои требования или, вернее, желания, так как, к несчастью, находились во власти этих людей.

Приняв спокойный вид, Жерар все-таки объявил, что они согласны, пожалуй, остаться в деревне, но только с тем условием, чтобы им отвели отдельное жилище; у чернокожих хижины переполнены всякого рода животными, чего европейцы не переносят; там можно встретить и поросят, и кур, и разных насекомых, которых в порядочном обществе не принято даже называть.

Абруко, негр лет пятидесяти, с самыми хитрыми глазами, спросил Жерара, что он даст ему за это.

— Я тебе подарю это «тик-так», — ответил Жерар, заметивший, что его часы возбуждали благоговейный трепет Мреко, — но берегись — если ты мне взамен не сделаешь того, что я прошу, «тик-так» умрет, и ты ничем не воскресишь его. Если же ты построишь нам дом, то мы останемся жить с вами; Ниениези и Куези согласятся показать вашим девушкам работы цивилизованных женщин; но, может быть, ты хочешь отпустить нас, ведь мы тебе не нужны?

— Уэ! — протянул Абруко по-своему. — Отпустить вас!… И не подумаю. Разве ты не знаешь, что это дар с неба, что мой сын Мреко, отправившийся путешествовать в первый раз, захватил в плен таких людей, как вы? Нет, нет, моеры не легко выпускают из рук свое добро! Я с удовольствием согласен дать вам отдельное жилище, но с тем, чтобы ты дал мне слово, что вы не убежите от нас, иначе вас не выпустят из виду и вы никуда не выйдете из моего дома!

Жерару такое предложение было очень неприятно: он не в состоянии был нарушить свое слово, данное хотя бы африканскому дикарю. Но иначе он тоже поступить не мог, а потому пришлось согласиться. Жерар утешал себя тем, что впоследствии он постарается уговорить Абруко отпустить их на свободу. А теперь, раз им суждено было сделаться пленниками, надо было радоваться, что они попали к дикарям сравнительно мягкого нрава, которые не сделали им ничего дурного.

Итак, Жерар торжественно вложил в руки Абруко «тик-так». Дикарь не скрывал своего восторга и немедленно отдал приказание своим рабам выстроить большое помещение для его друзей, которые сами выбрали себе место за деревней, чтобы избежать неприятной близости с дикарями. Им пришлось с удовольствием признать за этими людьми честность, так как, лишь только Жерар дал Абруко свое слово, их тотчас же освободили и перестали сторожить. Рабочие-негры живо смастерили им хижину с соломенной крышей, устроили ее очень удобно, разделили на две комнаты перегородкой из плетеного тростника; здесь белые могли, по крайней мере, спокойно спать и ждать счастливой случайности, чтобы выйти из этого неприятного положения.

После свидания с начальником, пленники поспешно вышли из его хижины; они чуть не задохнулись в ее спертом воздухе. Деревенские жители тотчас же обступили их со всех сторон; не оставалось ни одного человека, даже самого старого, который не прибежал бы со всех ног и не глазел бы с разинутым ртом на этих людей, которые интересовали дикарей столько же, как нас — обитатели Луны.

Многие из них падали навзничь, крича во все горло. Испуганные негритята прятались за своими черными матерями, убежденные, что белые непременно съедят их; женщины падали к их ногам, моля о пощаде; другие пронзительно вскрикивали; трудно себе представить, какое это было волнение. Колетта, от души смеявшаяся над их испугом, схватила одного из черных мальчуганов двух-трех лет, совсем голого, только с амулетом на шее, с гладкой как атлас кожей, выстриженной головенкой, на которой торчали смешные хохолки; найдя его забавным, она не побрезговала поцеловать ребенка своими розовыми губками в его кругленькую щечку. Негритенок сразу перестал плакать и вдруг ласково улыбнулся ей; хотя крупные слезы еще катились по его личику, он забормотал: «Кабоо, кабоо!» — выражение, означавшее восторг. Как только Колетта поставила его на землю, ее окружили местные женщины, которые, ободрившись ее добротой к ребенку, сразу перестали бояться ее и смотрели на нее с жадным любопытством. Молодые шептались, хохотали, подталкивали локтями друг друга, что проделывают зачастую и их белые сестры в наших деревнях. Все они были маленького роста и красивее мужчин, а между тем, подобно всем африканским народам, с целью украсить себя, они повыдергали себе четыре передних зуба, что уменьшало прелесть их улыбки.

Некоторые из этих бедных девушек, задрапированные в рокко (ткань из древесной коры), со своими вьющимися волосами и венками на голове, отличались даже своего рода грацией. Колетта ласково улыбалась им и, сказав несколько слов на их наречии, позволила подойти к себе, но тотчас же раскаялась в этом: одна из черных красавиц схватила ее шелковистую косу, которая была ниже талии, другие тоже захотели потрогать ее, и заспорив, кому скорее погладить эти чудные волосы, затолкали Колетту; но тут подоспел Мреко, напал на нахалок и в один миг разогнал их. Колетта, изнемогая от жары, сняла свою жакетку; такое простое движение очень насмешило негритянок, которые ничуть не обиделись на расправу с ними Мреко и уже опять начинали приближаться, но объявление, что обед готов, заставило их наконец разойтись.

Как только Абруко узнал о прибытии своего сына в сопровождении знатных иностранцев, он приказал устроить большой пир. В подземную печь опустили двух козлят, начиненных полдюжиной кур, массой попугаев и маленькими обезьянками, что было любимыми кушаньями негров. Пока жарились козлята, приготовили груды бананов, картофеля, пирогов из маниока, риса с шафраном и множество тыквенных бутылок, наполненных «мвенге», — спиртным ликером, шипящим, как шампанское. Этот ликер чернокожие изготовляют из сгущенного сока бананов.

Колетта с удивлением заметила, что малые дети схватывали по пути бутылку и с жадностью пили это мвенге. Позже она узнала, что Абруко гордился тем, что ни разу в своей жизни не проглотил ни одной капли свежей воды. Он считал воду неаристократическим напитком, годным лишь для обыкновенных людей.

Наконец, под однообразные звуки тамтама, Абруко торжественно вышел из своего жилища и пригласил иностранцев занять места около себя.

Угощение отличалось большим великолепием. Женщины, девушки и дети ухаживали за мужчинами, которые ели сначала сами, а им бросали лишь остатки.

Абруко хватал кушанья первый полными горстями и, не стесняясь, ел руками. Когда он догрызал кость, то отбрасывал ее назад; а толпа ребятишек тотчас же начинала драться за добычу, как щенята. Время от времени, облизывая себе губы и кряхтя от удовольствия, Абруко выбирал один из лучших кусков и клал его перед гостями на большой фиговый лист, служивший вместо тарелки. Несмотря на все желание не обидеть хозяина, Колетта чувствовала себя в очень затруднительном положении каждый раз, как ей преподносились такие куски; к счастью, ее выручал Мреко, находившийся недалеко от нее и ног под собой не чувствовавший от радости, что присутствует на таком королевском празднике, устроенным его отцом. Колетта передавала ему эти кушанья, которые тот тотчас же и съедал. Здесь, на банкете, Колетта и Мартина с удовольствием заметили, что несколько дней, проведенных на свежем воздухе, очень благотворно подействовали на Лину; не говоря уже о том, что девочка ела с большим аппетитом, тогда как на «Дюрансе» она с отвращением отворачивалась от пищи, она очень посвежела и даже успела вырасти; ее бледные щеки загорели и порозовели, а плечи ее не казались такими угловатыми; даже ее характер сделался спокойнее; за все время этого трудного перехода она ни разу не хныкала и не отказывалась от услуг своих спутников; вероятно, несчастье раскрыло это замкнутое сердечко, и она перенесла на своих спутников всю свою любовь, которую не могла больше выказывать отцу.

— Бедная девочка!.. — воскликнула растроганная Мартина, — может быть, это путешествие укрепит ее!..

— Как бы мама порадовалась, если бы увидела, что Лина так поправилась, — вздохнула Колетта, лаская взглядом Лину, — как странно, Мартина, — каждый раз, как я смотрю на этого ребенка, я еще живее представляю себе маму. Она ведь не расставалась с ней на корабле.

— Ах! дорогая барыня! Еще бы Лине не любить ее.Такую-то добрую, кроткую даму! Но не надо отчаиваться, моя голубушка! Я видела сегодня во сне всех: и барыню, и барина, и Генриха, словом, всех, совершенно здоровыми! — объявила уверенно Мартина, как будто обладала даром предвидения. — Не беспокойтесь! Мы непременно найдем их! То-то мы порасскажем чудес! Господи Владыко! если бы мои-то знали, где я теперь!

Они и не поверили бы! Я и сама-то не знаю, наяву все это или во сне.

— Грустный сон, моя добрая Мартина, — сказала Колетта, покачав головой. — Дай Бог нам поскорее избавиться от него и быть опять вместе с нашими дорогими родными!

Между тем банкет кончился, и дикари приступили к танцам, до которых были страстные охотники. Гости после выпивки немного пошатывались, но это не мешало им прыгать в такт, под звуки тамтамов, в которые барабанили старухи, сидящие на корточках и подпевающие звукам инструментов, своими пронзительными выкрикиваниями. Танцоры, уставшие скакать, принимались вертеться, как волчки, что большей частью, кончалось падением, и несчастный, одуревший от паров мвенге, здесь же засыпал крепким тяжелым сном, тогда как его товарищи продолжали выкидывать антраша, задевая его ногами по лицу. Другие то и дело прикладывались к бутылкам и затем устремлялись в середину толпы танцующих. Со всех сторон раздавались дикие, хриплые звуки, прыжки делались яростнее, жужжание тамтамов ускорялось. Эти черные лица, мелькавшие при свете большого огня, производили впечатление чего-то фантастического, дикого, необузданного, тогда как остальная часть деревни оставалась в темноте. Не говоря уже о Лине, даже Колетта чуть не потеряла своего хладнокровия. Но необходимость успокоить расплакавшуюся Лину заставила ее сдержаться.

— Не бойся, голубчик, ведь они не злые, они ничего дурного не сделают нам. Это они так веселятся, по-своему.

— О! но они такие страшные, Колетта!.. Я боюсь!..

— Да, нельзя сказать, чтобы они были красивые! — сказал Жерар, — но погоди, Лина, мы сейчас уйдем отсюда, оставим этот содом.

Подойдя к начальнику, который одобрительно смотрел на оргию своих подчиненных, Жерар объяснил ему, что его сестра желает уйти. Абруко хотя и удивился, что с его праздника хотят уйти так рано, но не возразил, и пленники — так как нельзя было их называть иначе — отправились в свою хижину, где постарались запереться как можно крепче, счастливые, что им наконец удалось остаться одним. До самого рассвета до их слуха доносился сквозь сон шум танцев и звуки тамтама.