Поиск

Сирена - Глава II Первое знакомство Повесть для детей Лидия Чарская

Сережа спал... Во сне ему казалось, что где-то близко плещет море седовато-синей волной... или ручеек журчит, быстрый, смеющийся, неугомонный.

Если бы он мог открыть глаза в эту минуту, он бы понял, что это не ручеек и море. Но он спал. Спал и не слышал. Ничего не слышал, как мертвый.

Между тем в его комнате происходило нечто. Во-первых, серого, мглистого и бесконечного тумана точно и не было ночью.

Солнце сияло вовсю, лучистое, радостное и прекрасное июньское солнце. Оно заливало расплавленным золотом своего огнистого сияния всю комнату разом и две небольшие фигурки в длинных, как у египетских жрецов, ночных рубашках, вертевшихся у его постели.

Это были два мальчика - старший лет двенадцати, красивый, надменный, с гордым взглядом серых, круглых, как у молодого ястреба, глаз, с тонким носом и раздувающимися ноздрями. Черные густые брови сходились у него на переносице и придавали что-то строго-суровое его недетски выразительному лицу. И все же он был хорош собой.

Его брат - десятилетний ребенок с огромною белокурою головою, слабый и хрупкий, казался бы настоящим дурнушкой с его толстыми губами и вздернутым носом, если бы не карие, мягкие, влажные глаза, добрые и прекрасные; они скрашивали это худенькое, белобрысое и болезненно-унылое личико. Оба мальчика, чуть слышно ступая босыми ногами, приблизились к постели спавшего Скоринского и осторожно склонились над ним.

- О, Эддик, смотри, как он хорош! Какое благородное, открытое лицо у него! - произнес с восторгом темноглазый мальчик.

- Вздор ты мелешь, Павел, - резко оборвал его брат, и его серые, стальные глаза с нескрываемой враждебностью остановились на сонном и действительно красивом лице Сережи. - В нем столько мещанства. Сейчас видно, что перед его фамилией не стоит частичка "фон", необходимая для каждого порядочного человека. Ведь он - прислуга!.. Пойми, глупыш, такой же слуга, как Иоганн, Анна и Франц.

- А между тем я сам слышал, как папа велел ему накрывать с нами, а не в людской столовой, - осторожно возразил белокурый мальчик.

- Это оттого, что он ученый. У него медаль. Но руки ему ни я, ни папа подавать не будем... Вот увидишь! - безапелляционно решил Эддик, и его серые, стальные глаза зажглись недобрым огоньком.

- Как жаль!.. Он такой красивый! - мечтательно произнес Павел, разглядывая сонное лицо Сережи своими прекрасными карими глазами...

- Бедняк он! - презрительно произнес его брат, оттопыривая нижнюю губу, - бедняк, нищий.

- А разве дурно быть бедняком? - робко осведомился младший брат у старшего. Старший, Эдуард, презрительно сощурился.

- Ты глуп, если не понимаешь этого. Бедность и нищета не дают поклонения и подобострастия окружающих, - произнес он тоном, не допускающим возражений.

- А мне кажется... - робко заикнулся Павел.

Как раз в эту минуту Сережа пошевелился. Мальчики в три прыжка очутились у двери. Но было уже поздно. Блестящие синие глаза учителя широко раскрылись.

- Кто вы, маленькие духи? - произнес он, беззвучно смеясь.

- Барон Эдуард Вальтер фон дер Редевольд! - с надменною гордостью в сверкающем взоре произнес чернобровый Эдуард и стал в вызывающую позу, глубоко запустив руки в карманы своих еще по-детски коротеньких брюк.

- Павел Редевольд! - просто и ласково произнес младший барон, протягивая Скоринскому свою худенькую ручонку. Сережа взглянул на смешную надменную фигурку старшего барона и невольно расхохотался. Так он был забавен в своей надменной кичливости!

- Вы мне напоминаете маленького петушка, который неудачно пробует на заборе свой молодой голос! - произнес он, внимательным, зорким взглядом окидывая стройную, широкоплечую, но все же комичную фигуру Эдуарда.

- А... вы... вы... вы напоминаете... ощипанную ворону, попавшую в гнездо орла! - дерзко отвечал Эдуард, вполне довольный своею находчивостью.

Но Скоринский, казалось, не разделил его мнения.

- He совсем остроумно, как будто! - засмеялся он и насмешливым взором окинул Эдуарда. - Но кто же это орел, позвольте вас спросить? Вы или ваш папа?

Чернобровый барончик закусил губы. Лицо его вспыхнуло ярким румянцем.

- Пойдем! - произнес он решительно по адресу брата. - Нам здесь совсем не место!

И первый, передернув плечами, вышел из комнаты. Маленький белокурый Павел метнулся было за ним. Что-то робкое, трусливое, порабощенное промелькнуло в белобрысом худеньком личике мальчика...

И вдруг он вспыхнул.

- Нет, нет! - произнес сам себе младший Редевольд, - ни за что! - И в два прыжка снова очутился у постели.

- Вы простите... - залепетал он, путаясь и краснея, как виноватый, - вы простите ради Бога, monsieur Serge. Ведь вас так надо назвать, кажется?.. Но... но... брат Эдуард бывает немножечко слишком странный подчас... А я... я... вы мне так нравитесь, monsieur Serge! И я надеюсь, вы не лишите меня вашей дружбы!

И совсем растерянный, смущенный маленький Павел Редевольд робко протянул обе руки Сергею. Тот горячо пожал эти худенькие лапки, похожие на лапки цыпленка.

- О, monsieur Serge, - произнес горячо мальчик, - как я буду любить вас! Вы такой умный, смелый и красивый.

- Павел! Павел! Да скоро ли ты явишься, бездельник! - звонко пронесся, будя утреннюю тишину, повелительный окрик Эдуарда.

- Вы слышите? Он зовет меня! - пугливо озираясь, прошептал мальчик и стремительно отбежал от постели...

- Разве ты его так боишься? - удивился Сережа.

- О-о! Он такой большой и сильный и так больно дерется! - произнес ребенок, и карие глаза его наполнились страхом.

- А разве ты не можешь пожаловаться отцу?

- О, вы не знаете Эдуарда! Он прибьет меня тогда еще сильнее. - И пугливо кивнув своей не по туловищу большой головой, Павел вприпрыжку, шлепая босыми ногами, кинулся за дверь и в один миг скрылся за нею.

Сергей быстро вскочил с постели и стал одеваться.

Июньское солнце играло. Плавясь целым морем червонного золота, оно дробилось сотнями золотых искр, веселое, радостное и жгуче-ласковое повсюду.

Сережа открыл окно... Сочный, смолистый запах благовонною волною ворвался в комнату. Весь двор Редевольда точно купался в золотом море. В саду было прохладно, зелено и хорошо... Смолистые ели шептали что-то таинственное и веселое, помахивая веером своих иглистых ветвей. Березы стояли дальше, белоствольные, робкие и стройные, как молодые девушки в воскресных платьях.

Среди сада на ровной утоптанной площадке виднелась маленькая часовня, красиво выложенная из белого мрамора. Жимолость и дикий плющ сплелись вокруг нее и таинственной сетью пышно-зеленых бархатных листьев оцепили кружевным покровом белый мрамор... А там дальше белели стены, серые, угрюмые, с пробитой брешью позади сада, как раз за мраморной часовней в самой чаще еловых аллей...

Через брешь и повыше стен уходила ввысь башня... К ней лепилось, точно ища ее покровительства, огромное полуразрушенное здание с темными, поросшими мхом стенами, давно поддавшееся разрушению своих каменных громад.

Это были развалины старого замка, забытые, покинутые, но странно красивые в этом волшебном сиянии праздничного солнца.

За ними громоздилась скала над крутым обрывом, образовавшимся над морем.

Сказочно-прекрасное, серебристо-зеленоватое и говорливое, говорливое без границ, оно тихо плескалось об эту единственную скалу студеной волной.

- Красиво, - вырвалось из груди Сережи, - чудо, как красиво: забытый людьми таинственный и дивный уголок земного шара! Вот бы своих сюда! отца, маму, Наташу, - задумываясь, мечтательно заключил Сережа.

Неожиданно раздавшийся позади него кашель заставил его быстро обернуться.

На пороге комнаты стоял его ночной спутник, такой же угрюмый и суровый, как и окружающие его таинственные развалины замка... Дневное светило, казалось, не изменило его лица, не придало ему ни оживления, ни света... Оно было так же темно и непроницаемо, как и ночью.

- Молодые господа готовы и ждут вас уже в классной, господин учитель! Я отнес туда же и ваш утренний кофе! - Прозвучал его глухой, не поддающийся ни малейшей вибрации, голос.

- Сейчас иду! - весело отозвался Сережа и стал с наслаждением плескаться в студеной струе, со звоном забившей из нехитро устроенного домашнего рукомойника. Потом, расчесав свою пышную шевелюру, он поспешил за стариком.