Поиск

Особенная - Глава X Повесть для детей Лидия Чарская

Концерт должен был начаться в девять, но публика стала съезжаться значительно позднее. Уже какой-то, еще далеко неведомый миру, кудлатый композитор, подававший громадные надежды, как о нем говорили в публике, добросовестно отбарабанил с полдюжины плачущих вальсов при почти пустом зале, когда наконец, избранное общество начало наполнять его.

Лика стояла перед трюмо крошечной дамской уборной, уже совсем готовая к своему выходу перед публикой. В платье какого-то необычайного фасона, созданном красивой фантазией Марии Александровны и похожим на белую одежду ангела, испещренном прошивками и кружевами на прозрачно-белом же шелке, с веткой белой магнолии, словно нечаянно запутавшейся в волосах, величаво, по-новому красивая Лика, казалась теперь каким-то неземным видением.

-- Святая Женевьева! -- говорил Анатолий, с нескрываемым восторгом любуясь сестрой, поминутно подбегая к ней в качестве распорядителя.

-- Ах, прелесть! -- могла только поддакнуть ему Бэтси Строганова.

В голубом шелковом платье с букетиками незабудок, приколотыми у пояса и в пышных русых волосах она казалась, премиленькой в этот вечер. На Лику она смотрела таким восторженным взглядом восхищения, что скромная Лика даже сконфузилась, наконец.

-- Волнуешься? -- спросил Горный сестру, продолжая оглядывать ее костюм и прическу, -- хочешь я позову маму?

-- Ах, нет! -- с искренним испугом вырвалось из груди Лики. -- Нет, нет! Не надо, а то мама сама будет волноваться при виде моего волнения и мы только взбудоражим одна другую.

То, что собиралась петь Лика, требовало настроения, подъема и громадной дозы воображения.

Это воображение и должно было способствовать ее будущему успеху. Оно перенесет ее далеко, за тысячу верст, в ту чудную страну, о которой будет говорить ее песенка. Нет, тысячу раз нет! Она, Лика, не хочет видеть никого до своего выхода, по крайней мере.

-- Уйди и ты, Толя, и вы, очаровательная Бэтси, уйдите! -- сказала она. -- Простите меня, но у меня настоящая артистическая лихорадка. Я волнуюсь. Не судите же меня за это!

-- Как жаль! -- разочарованно произнесла Строганова, а я к вам моего кузена Силу привести хотела. Вы должны познакомиться с ним повторяю вам. Он замечательный человек, Лика, и может быть очень полезен для дела вашего общества. Только предупреждаю вас: он совсем, совсем не светский человек.

-- Да, ведь, и вы не светская, Елизавета Аркадьевна, рассмеялся Толя, -- а это не мешает вам, однако... он запнулся на минуту и потом докончил после небольшой паузы. -- Дружиться с такой светской особой, как наша сестричка m-lle Рен.

-- Приведите мне вашего кузена после моего выхода, -- успокоила девушку Лика, -- тогда я и познакомлюсь с ним, а теперь простите великодушно!

И она шутя выпроводила из артистической комнаты молодежь.

Странное чувство сейчас охватило Лику, совсем иное чувство, нежели то, которое предшествовало ее пению в Милане более года тому назад.

Тогда настоящее артистическое волнение захватило ее. Тот святой огонь, о котором говорили и синьор Виталио и тетя Зина. Тогда Лика сознавала, что цель ее была собрать возможно большие деньги в пользу бедных недостаточных русских жителей заграницей, больных и слабых или нищих неаполитанских рыбаков. Тогда она знала святую цель этих двух концертов -- цель спасения голодающих. А тут? Цель процветания филантропического общества, общества, которое как казалось ей, Лике, по крайней мере, мало достигало своей цели, не могла захватить молодую девушку.

Это ли -- могущая удовлетворить душу, благая цель?

Лика гнала от себя эти тревожные мысли, ища успокоения и не находя его.

Смутно с эстрады до нее долетали звуки рояля. Очевидно, это была импровизация лохматого композитора. Она старалась внимательно слушать их, чтобы развлечься немного и ни о чем не думать, чтобы обрести хотя некоторое спокойствие перед выходом на эстраду.

Легкий стук в дверь заставил вздрогнуть молодую девушку.

-- Il est temps -- mademoiselle. Ayes l'obligense de me suivre. (Уже время, мадемуазель. Будьте любезны следовать за мной.) -- появляясь на пороге уборной, произнес почетный распорядитель концерта, граф Стоян.

Лика машинально положила руку на рукав его фрака и последовала за ним на эстраду.

Вид большого ярко освещенного зала и целой толпы нарядной, блестящей публики сразу ошеломил и смутил молодую девушку. Пока аккомпаниатор настраивал мандолину, Лика машинально направила глаза в партер, ища среди нарядной публики своих родных и знакомых. Вот, в первом ряду кресел между обеими дочками сидит баронесса Циммерванд. Она поймала взгляд Лики и улыбнулась ей ободряющей, ласковой улыбкой. Вот сухопарая Нэд подле своей глухой тетки-фрейлины. Вот обе княжны Дэви... Подле них Бэтси... Толя... Жорж Туманов и Федя Нольк пажи, товарищи брата. Правее от них Рен с ее женихом Чарли Чарливичем, а там дальше petit papa, спокойный, и серьезный и мама... Мама похожая на фею лета в своем зеленоватом тюлевом платье затканном водорослями, с белым венчиком из жемчугов над пышной прической. Глядя на них всех Лика почему то вспомнила о других людях, далеких от нее теперь и в тоже время чудно близких ее чуткому, волнующемуся сердечку.

Тетя Зина и синьор Виталио, положившие всю свою жизнь для других представились сейчас, так живо, ее взорам...

И вмиг, перед Ликой выплыли милые, хорошо знакомые ей картины: ароматно-душная итальянская ночь, запах роз и магнолий, белая вилла, словно повисшая над синими водами красавицы Адриатики, и чья-то песнь сладкая, как жизнь, свободная, как радость...

Как во сне, стоит перед Ликой эта дивная страна песней и аромата цветов.

Лика словно видит перед собой голубое море и тут же видит и другое море, море цветов и зелени, ласкающее взор... И волны звуков над этими двумя морями, волны песен, какие только может дарить эта лучезарная, певучая страна, слагаются в ее сердце...

И, вспомнив о них, об этих песнях, Лика запела "Addio Napoli" (прощание с Неаполем). Аккомпаниатор чуть слышно вторил ей на мандолине. И рыдание серебристых струн, инструмента слилось со звучным, сочным молодым голосом Лики.

Нежный, мягкий чарующе-красивый, он так и лился теперь серебристой волной прямо в зал, впиваясь в мозг и сердца слушателей таких равнодушных и выдержанных светских господ и дам.

И Лика уже не волнуется больше, как за минуту до этого. Она видит благоухающий юг, голубое небо, тетю Зину и дорогого учителя и точно забывает обо всем остальном.

И, когда девушка замолкла внезапно, оборвав свою песню на высокой ноте, и услышала бурные аплодисменты по своему адресу, она точно очнулась, точно проснулась от долгого и сладкого сна.

Публика не унималась, продолжая выражать свои восторги.

Она неистово хлопала, требуя новых песен, нового исполнения.

И Лика пела одну песенку за другой, пела просто и искренне, выбрасывая слова и звуки мелодий из самых недр своей девичьей души. Это было и красиво, и трогательно в одно и тоже время, и все больше и больше наэлектризовывало вечно скучающую, вечно резонирующую петербургскую толпу.

Когда Лика, наконец замученная, усталая покинула под оглушительный гром аплодисментов эстраду и вошла в свою уборную, ей казалось еще, что ее сон продолжается наяву.

Здесь посреди комнаты стоял высокий пожилой цыган в красивом расшитом золотом костюме с гитарой, обвязанной широкой лентой.

Что-то знакомое показалось Лике, в лице пожилого цыгана в его огромных печальных глазах.

-- Князь Гарин! -- машинально произнесли губы девушки и она стала внимательно разглядывать симпатичного ей человека в его новом виде.

-- Простите! -- произнес Князь Всеволод, -- простите, но я думал, что вы пройдете с эстрады в зал, и воспользовался вашей уборной... Но как вы пели! Лидия Валентиновна!

-- Вам нравится? -- с детской простотой спросила Лика.

-- О! Я не мог быть в зале, -- он указал на свой костюм, -- но слышал все до слова из этой комнаты. Если бы вы не были светской барышней, мадемуазель Горная, то из вас вышла бы знаменитая певица...

-- Правда? -- искренне обрадовалась Лика. -- Синьор Виталио говорил мне тоже постоянно.

-- Это ваш маэстро?

-- Да! Ах, какой он дивный, если б вы знали, какой чудесный!

-- Если позволите, мы поговорим о нем с вами за котильоном. Ведь неправда ли вы останетесь на танцы? Да?

-- О, да! -- воскликнула Лика, -- мне так хочется движения, радости звуков... А разве вы танцуете? -- удивленно осведомилась она.

-- Только "тяжелые" танцы, -- усмехнулся он. -- Мой возраст не позволяет мне уже кружиться, как юноше... Но кадриль я люблю до сих пор, -- с достоинством подтвердил Гарин. -- Во время кадрили, так славно говорится под аккомпанемент музыки. А теперь вы не откажите мне в счастье послушать мое пение, неправда ли? Не такое строго-прекрасное пение, как ваше, конечно, но которое должно быть близко вам, как продукт вашей родины? Да?

Лика молча наклонила свою золотистую головку и направилась в зал.

"Какой он милый, этот князь! -- подумала она по дороге, -- и совсем не гордый".

А она еще, так сконфузилась там, на заседании, когда он подошел поблагодарить ее. Как он сказал тогда, как сказал? -- припоминала в своих мыслях молодая девушка. -- Ах, да.

"Позвольте вас поблагодарить за ваш настоящий порыв настоящей русской души".

Значит, и он также понимает и ценит такие порывы! Значит и он был на моей стороне и он сочувствовал этой бедной Феничке, значит он добрый, чуткий, а не холодный и прячущий ради условий света все лучшее, что есть у него в душе. И под впечатлением встречи с добрым чутким человеком Лика вся радостная, вышла к публике.

Поздравления, похвалы, улыбки и комплименты, так и посыпались со всех сторон на молодую девушку.

Мария Александровна, приятно польщенная успехом дочери, притянула ее к себе и стояла подле Лики, с удовольствием разделяя ее радость и триумф.

-- Где она? Давайте мне ее сюда злую, недобрую! -- пробасил на встречу им знакомый голос баронессы, -- до сих пор не навестила меня, старухи, гордячка этакая! -- и, энергично очищая себе дорогу, великанша Циммерванд предстала перед Ликой во всем своем грандиозном величии. -- Молодец девочка! Как жаворонок, пела. Уж ты прости, что я от полноты души "ты" тебе говори. Приятно было слушать! Дайка я поцелую тебя за это. У тебя такая чистота в твоем пении, точно цветами от него пахнет... право, цветами полевыми, душистыми. Вы, ma chХ
re (моя дорогая), дочку-то побалуйте! -- неожиданно обратилась баронесса к Марии Александровне, -- она у вас -- сокровище неоцененное! Да!

-- Лидия Валентиновна! Вот кузен Сила, горит желанием быть представленным вам! -- произнесла Бэтси Строганова, подводя к Лике огромного роста широкоплечего и полного мужчину.

Лика была поражена внешностью молодого заводчика. Это был настоящий русский богатырь по виду; тот, о которых поется в былинах народного эпоса: "и в плечах сажень косая, и роста богатырского, и очи соколиные, и кудри русые", и при всем этом необычайное добродушие, запечатлевшееся в его полном румяном лице, заканчивающемся мягкой курчавой бородкой. Доброта и несказанная сердечность, почти кротость, сияющая в больших ясных голубых глазах, делали его похожим на большого ребенка. Здоровьем, исполинской мощью и детским добродушием веяло от всего существа Силы Романовича Строганова. И при этом, в нем была какая-то застенчивость, не подходившая к внешнему облику этого великана.

Лика с ласковой улыбкой протянула ему свою маленькую ручку, которая потонула, как в пучине, в громадной руке молодого заводчика.

-- Осчастливили, барышня, благодарим вас покорно! -- приятным низким басом произнес Сила Романович, осторожно пожимая хрупкие пальчики девушки. -- Такого пения я и не слыхивал... не земное, что-то! Да-с!

-- Очень рада, что угодила вам, -- с милой застенчивостью произнесла Лика.

-- Уж, так угодили, что кузен Сила даже тысячный билет в пользу общества пожертвовал! -- с улыбкой произнесла Бэтси.

-- Ну, уж вы это напрасно, сестрица, -- пробасил молодой купец, -- после такого неземного пения и вдруг о деньгах-с. Не годится.

-- Сила Романович, неужели опять пожертвовали? -- взволнованно произнесла Мария Александровна.

-- Так точно. Благоволите принять.

-- О, какой вы великодушный и благородный! Завтра же напишу подробный доклад принцессе.

"Славный какой!" -- подумала Лика, с удовольствием глядя на этого большого ребенка, застенчиво улыбающегося ей.

Она хотела чем-либо выразить ему свое расположение, как-нибудь ободрить его застенчивость, но вдруг неожиданно утихли звуки оркестра, заполнявшего антракт, и на эстраду высыпала целая толпа цыган и цыганок.

В ту же минуту зал дрогнул рукоплесканиями. Этим он приветствовал появление нового певца, легко и свободно вышедшего на эстраду. Это был князь Гарин, почти не отличавшийся своим внешним видом от прочих настоящих цыган.

Князь низко наклонил свою красивую седеющую голову в общем поклоне, потом, непринужденно опустился на стул и взял первый аккорд на гитаре.

Лике никогда еще не приходилось слышать цыганского пения, и теперь ее глаза с нескрываемым любопытством и ожиданием впились в князя, когда он пропел со своеобразной привлекательной цыганской оригинальной манерой первую фразу им самим составленной песни.

Что-то печальное, ласковое, заунывное и красивое зазвенело в мягких переливах приятного мужского голоса, что-то тоскливое и грустное в то же время.

И, когда хор цыган подхватил со своими характерно гортанными вскрикиваниями припев песни, сердце Лики сжалось оттого, что эти цыгане заглушают милый, в душу вливающийся голос князя.

И опять, когда умолкали они, снова предоставляя одному князю выводить соло, девушка ликовала, вся поддавшись очарованию его песен.

-- Ах, как хорошо! -- шепнула в восторге Лика.

-- О, он еще лучше умеет петь. Если бы вы слышали его "Зимнюю ночку", например. Что это за прелесть! -- произнес дрогнувший от волнения голос баронессы Циммерванд, очень любившей пение племянника.

И князь точно услыхал эти слова своей старой тетки; после бурного взрыва аплодисментов, начал свою "Зимнюю ночку", сочиненную им самим с неподражаемым мастерством артиста. Это была совсем уже новая, совсем особенная песнь. В ней сказывалась тоскующая мелодия русских степей... Белыми снежными сугробами, поющей вьюгой и метелицей, и темными зимними северными ночами веяло от нее.

Студеный холодок русской зимы точно прошел по залу, насыщенному, наэлектризованному тысячью горячих дыханий...

Точно серебристые колокольчики послышались с их монотонным позвякиванием под дугой... Точно ямщик, понукая пристяжную, пел да пел себе, заливаясь, свою тоскливую и сладкую песнь. Старая баронесса вперила в эстраду взволнованные глаза и шептала:

-- Дивно, хорошо, чудесно! Ай да племянник! Ай да молодец!

-- Браво! Князь Гарин! Браво! -- крикнул кто-то из дальнего конца зала, и снова гром аплодисментов покрыл все.

По лицу Лики текли слезы. Но она не замечала их... Не чувствовала... Сладкая тоска, навеянная такими родными, хорошими словами, безусловно близкими каждому отзывчивому русскому сердцу, и прекрасный мотив песни совсем захватили ее.