Поиск

Динка прощается с детством Глава 26 Объяснение — Валентина Осеева

Прочитав телеграмму Марины, Леня решительно сказал:

– Надо ехать. Давай собираться, Макака!

Он выволок на середину комнаты старый, потертый чемодан, отобрал белье, которое возьмет с собой, вынул из двойного дна брошюрку Ленина.

– Не бери с собой ничего такого, за что могут арестовать, – испугалась Динка.

– Да… конечно, мало ли что может быть в дороге, – хмуро сказал Леня, откладывая брошюрку.

– Оставь мне, я тоже хочу почитать! – попросила Динка.

– Хорошо, только смотри осторожней, на день прячь в дупло.

Они снова занялись укладкой. Кое-что пришлось постирать, кое-где не хватало пуговиц. Работая, каждый потихоньку вздыхал, думая об отце.

– Только бы не то, что у Кости… – говорила Динка.

– Ну нет! Костя жил в обледенелой избе. Я думаю, скорей брюшной тиф… это, кажется, часто бывает в тюрьмах, – предполагал Леня.

– А как же ты поедешь, Лень? Ведь у тебя нет денег, а Мышка только завтра получит! – всполошилась Динка.

– Ах да! – вдруг вспомнил Леня и, запустив пальцы в боковой карман гимнастерки, вытащил пачку денег. – Вот! Тут и на поездку, и вам с Мышкой на хозяйство!

– Где ты взял? – всплеснула руками Динка.

– Ну, где? Все там же… Я, конечно, ничего не говорил. Это Степан Никанорович…

– Отец Андрея?

– Ну да. Он сам поставил вопрос обо мне. И про маму спросил, какие от нее вести. Ну, я сказал: так и так, вестей нет, беспокоимся… А Боженко и говорит: «Придется дать ему еще одно поручение. Пошлем его на помощь Марине Леонидовне, женщина она энергичная, но там ей приходится тяжело». Ну и решили, а Степан Никанорович говорит: «У него сестренки одни остаются, ну, да мой Андрей лишний раз навестит…»

– Да? Так и сказал? – удивилась Динка; ей всегда казалось, что отец Андрея недолюбливает ее.

Леня криво улыбнулся и с раздражением сказал:

– Что, обрадовалась? Обрадовалась, что я уезжаю, а твой Хохолок будет приезжать?!

Динка, вспыхнув от обиды, посмотрела ему прямо в глаза.

– Это уже не первый раз… Говори сейчас же, что это значит! Почему ты придираешься к Хохолку? Что он тебе сделал?

Леня засунул руки в карманы и сел, вытянув длинные ноги, на лице его появилось злое и упрямое выражение.

– Андрей ничего не сделал мне, но я ненавижу его приезды, – сказал он с закипающим раздражением. – Я ненавижу его велосипед, на котором вы уезжаете вместе на целые часы. Пусть лучше он не является сюда со своим велосипедом! – в мальчишеской запальчивости выкрикнул Леня.

– Но почему? – топнула ногой Динка. – Он купил этот велосипед для того, чтобы катать меня! Ты не думай, что ему так легко было его купить…

Леня внезапно остыл, черные брови ярче выступили на его побледневшем лице.

– Я не нужен тебе, Макака… И я скоро уеду, совсем уеду… И Андрей тут ни при чем. Он твой друг, хороший человек…

– Что это ты говоришь? Я ничего не понимаю, – с ужасом прошептала Динка.

Леня внимательно посмотрел на нее и жестко сказал:

– В двенадцать лет ты понимала… Но тогда это касалось тебя… Вспомни историю с Зоей. Я никогда не напоминал тебе об этом…

– Историю с Зоей? – морща лоб, прошептала Динка; какое-то давнее неприятное воспоминание смутно всплыло в ее памяти. – История с Зоей… – задумчиво повторила она.

Но Леня махнул рукой:

– Ну бог с ней! Это я зря сказал… Можешь не вспоминать, все равно ничего уже не поправить. Ты даже перестала делиться со мной всеми своими секретами, для этого тебе тоже нужен Андрей, и ты уводишь его подальше, чтоб я не слышал… – с горькой обидой продолжал Леня.

Динка бросилась к нему, зажала ему ладонью рот.

– Перестань, перестань! Это несправедливо! Я все время хочу тебе рассказать, но ты занят то одним, то другим… И мне некому сказать, а у меня тоже спешное дело. А сейчас мы беспокоимся о маме, о папе, и ты снова уезжаешь, не сказав мне ни одного слова, как я должна поступать дальше… – Динка в отчаянии заломила руки. – Я должна решать одна, всегда одна, а потом вы все будете говорить, что я наделала глупостей!..

– Макака! – испуганно сказал Леня. – О чем ты? Мне дорого все, что касается тебя. Почему же ты молчишь? Почему ты скрываешь что-то от меня?

Динка покачала головой:

– Я ничего не скрываю, но я ничего и не говорю, потому что у тебя есть дела важнее моих и получается так, что для меня нет времени…

Леня взял обе ее руки и улыбнулся.

– Ты сама не веришь в то, что говоришь! Ну, давай выкладывай мне все, что у тебя на душе! Ну, прошу тебя, Макака… Сейчас мы одни, нам никто не помешает обсудить все твои дела… Сядем здесь, на крылечке.

Динка послушно села на ступеньку. В голосе Лени ей слышалась снисходительность взрослого человека к ребенку, и на сердце было тяжело. Но она заставила себя говорить… о страшной новости, которую она узнала от Дмитро, о поисках Иоськи, о хате Якова, о клятве, данной перед портретом Катри, и о скрипке в лесу… Она говорила тусклым, безразличным голосом, как о чем-то выстраданном и переболевшем. Но по мере того как она говорила, лицо Лени делалось серым и жестким, как камень, а в глазах его появился страх, смертельный страх человека, теряющего самое дорогое, без чего нельзя жить… Динка увидела этот страх, ей мгновенно вспомнился Хохолок, и, заканчивая свой рассказ, она сказала, натянуто улыбаясь:

– А на обратном пути я зацепилась за ветку и упала на пенек…

Но слова эти не дошли до Лени. Сжав руками голову, он глухо сказал:

– Макака… пощади меня, маму и Мышку. Ты сама не знаешь, что делаешь. Никто из нас не сможет пережить, если с тобой случится что-нибудь ужасное. Дай мне слово, Макака…

«Я уже дала такое слово», – хотела сказать Динка, но не сказала, а только кивнула головой.

– Я во всем помогу тебе. Я буду с тобой всегда и везде, только не скрывай от меня ничего. Ничего и никогда. Слышишь, Макака?

Динка снова кивнула головой. На душе у нее вдруг стало хорошо и спокойно. Почему-то вспомнилась Волга, родной утес и крепкая рука Лени.

* * *
Вечером, прочитав телеграмму, Мышка сказала:

– Здесь что-то иносказательное… «Хлопочу больницу». Нет, ехать сейчас нельзя, можно все испортить, тем более что мама сама предупреждает: ждите письма.

О болезни отца Мышка даже не говорила, она не верила в нее, как и все остальные. Решено было ждать письма. Когда усталая от дежурства в госпитале Мышка прилегла отдохнуть, Леня и Динка пошли на луг. Сочная, пестреющая цветами трава доходила до колен; неподалеку свежим холодным ключом бил родник. Между кочками стояла вода, черногусы [Аисты] важно расхаживали по лугу и, запуская в воду свои тонкие клювы, выхватывали лягушек. Динка выбрала посуше кочку и, присев рядом с Леней, продолжила свой рассказ о лесных обитателях хаты Якова, рассказала она и про свою встречу с Жуком на базаре.

– Он торговал зелеными корзинками, Леня. Может, они не воры? – с надеждой сказала она.

Леня сомнительно покачал головой.

– Скажи мне: если ты видишь, как на человека летит поезд, ты бросишься спасать его? – напряженно морща лоб, спросила Динка.

– Конечно, – перебирая ее тонкие пальцы, улыбнулся Леня. – Разве об этом надо спрашивать?

– Значит, ты спасешь человека. А если ребенок попадет к ворам, то разве это не то же самое, разве не нужно спасать его? – волнуясь, спросила Динка.

– Если не поздно и если удастся оторвать его от этой компании… Но ты же сама сказала, что Иоська не пошел с тобой, что он очень привязан к этому Цыгану. Значит, надо начать с Цыгана… – задумчиво сказал Леня и тут же предложил: – Пойдем к ним вместе!

– Это можно только ночью. Но лучше бы предупредить, а то Жук убьет тебя, – взволновалась Динка.

– Убьет? – с интересом переспросил Леня и засмеялся: – За что же он меня убьет?

– Убьет, – упрямо повторила Динка. – Потому что эта хата – их крепость, единственное убежище, о котором не должны знать люди. По ночам они отпугивают всех скрипкой, а Жук не знает тебя, он не знал и меня…

Динка вдруг замолчала, не смея сказать про свою разбитую голову, но Леня, ничего не подозревая, спокойно улыбался.

– В таком случае надо раньше познакомиться, – сказал он. – Позови этого Жука к нам, если снова встретишь его, – предложил он.

Но Динка озабоченно пожала плечами и понизила голос.

– А если они задумали убить Матюшкиных? – с дрожью сказала она, вспомнив базар.

– Так это надо предупредить во что бы то ни стало! Они же сядут в тюрьму, или их растерзают кулаки! – взволновался Леня. – Они глупые мальчишки! Придумали чертовщину какую-то! Легко сказать – убить таких матерых волков! Да разве так надо бороться с кулачьем? Нет! Сегодня же ночью я пойду к ним, и пойду один! Ничего они мне не сделают! – решительно сказал Леня, но Динка отчаянно замотала головой:

– Нет, сделают, сделают! Мы пойдем вместе!

Но этой ночью Мышка была дома, и идти никуда не пришлось. Кроме того, после телеграммы матери в голове, по определению Динки, снова сделалась суматоха, одни события нагромождались на другие, и получалась мала куча, из-под которой вдруг выползали незначительные на первый взгляд вещи.

Ложась спать, Мышка по привычке открыла шкатулку, чтобы перечитать последнее письмо Васи.

– Ой, что это? Здесь все перерыто! Динка! Ты ничего не брала у меня?

– Нет, – устало ответила Динка; ей не под силу было глядя на ночь затевать с сестрой какие-то объяснения из-за несчастной бархотки.

– Странно. Неужели это я так все разбросала? – закрывая шкатулку, удивилась Мышка.

Лежа уже в постели, она вдруг вспомнила Почтового Голубя:

– Бедный… Приходил прощаться. Но ты хоть догадалась передать ему от меня привет?

– Догадалась… – хмуро ответила Динка и, вдруг ощутив в себе злобный протест против всего, что заставляет ее изворачиваться и скрывать свои поступки, круто повернулась к сестре: – Я отдала Голубю на память твою бархотку и сказала, что отныне ты будешь его ангелом-хранителем! – твердо и зло бросила она, вызывающе глядя на сестру.

– Я? Ангелом-хранителем? – опешила Мышка.

– Да, ты! Вот именно ты! Ангелом-хранителем с крылышками! – насмешливо подтвердила Динка.

– Послушай… Если для тебя нет ничего святого, так зачем же смеяться над этим мальчиком?.. – побледнев от волнения, сказала Мышка и, сев на кровати, потянула к себе шкатулку. – И как же ты смела отдать мою бархотку… Это любимая Васина бархотка, – роясь в шкатулке, взволнованно говорила она.

– Да-да! Любимая Васина тряпочка. Я отдала ее, отдала. И ты можешь с успехом повесить на шею другую тряпку, и Вася тоже полюбит ее. А этот человек едет на смерть, и, может быть, эта детская вера в ангелов и эта несчастная бархотка дадут ему силы, – задыхаясь от душившего ее гнева, заговорила Динка, но голос Лени перебил ее:

– Хватит, хватит! Я все слышал! И ты не права, Мышка. Ты должна благодарить сестру, что твоим именем она доставила человеку такую радость. Может быть, последнюю в его жизни… Где же твоя доброта, Мышка? Неужели… Вася… и только Вася?..

Леня замолчал, с укором глядя на Мышку. Она тоже молчала. Динка, закинув за голову руки, смотрела в потолок.

– Ну, спите! – сказал Леня и, потушив лампу, вышел в соседнюю комнату.

Через секунду в темноте послышался тихий, нежный голос Мышки:

– А он очень обрадовался, Динка?

И далекий, как утихающее за лесом эхо, протяжный вздох:

– Очень…