Поиск

Динка прощается с детством Глава 19 Радостное пробуждение — Валентина Осеева

Богатырским сном спит Динка. Спит день, спит два – так всегда лечит она свои немудреные болезни. Просыпается только поесть и ест с закрытыми глазами все, что дают ей Марьяна или Мышка. Только на третий день ощущает она обычный прилив сил и, потягиваясь в постели, сонно приоткрывает то один глаз, то другой. А позднее утро уже деловито расхаживает по комнате, направляя яркий луч солнца то на одну брошенную в беспорядке вещь, то на другую, а то и просто на тонкий слой пыли, оседающий на этажерке, на зеркале и на полу.

«Чепуха, – сонно думает Динка. – Встану, приберу – вот и все!»

Слух Динки тревожат приглушенные голоса на террасе.

– А у нас в «Арсенале» почти все рабочие учатся… – словно издалека бросает чей-то ломающийся басок.

Динка поднимает голову с подушки, морщит лоб. Чей это голос? Кто это с такой гордостью произносит знакомые слова: «А у нас в „Арсенале“? Но она не успевает вспомнить, как другой голос, такой родной и знакомый, тихо говорит:

– Железнодорожники вообще передовой народ, тут дело даже не в грамотности, а в умении правильно разбираться во всем!

«Леня! Да это же Леня! Значит, он приехал!» Динка вскакивает, путаясь в разбросанной на стуле одежде, с трудом натягивает через голову платье и с радостным криком бросается на террасу:

– Лень! Лень!

Сильные руки подхватывают ее на пороге.

– Лень! Лень!..

Динка виснет на шее брата, трогает пальцем сросшиеся на переносье темные брови, короткий ежик пепельных волос.

– Ох, Лень, Лень… Тебя не было целую вечность! – захлебываясь от радости, говорит она и слышит дружный смех на террасе.

– Ну, проснулась? Куда и сон делся! – добродушно шутит Ефим.

– От же як любятся брат с сестрою… – растроганно качает головой Марьяна. – Все равно як невеста с женихом!

– Ну, Динка, Динка! Отпусти его сейчас же! Ты ведь уже не маленькая, – смущенно говорит Мышка, дергая сестру за платье.

Но Динка ничего не видит и не слышит. Леня заботливо и нежно заглядывает ей в глаза и, стараясь скрыть радостное смущение, спрашивает:

– Прошла голова у тебя, Макака? Прошла?

– Чепуха! – машет рукой Динка. – Зажило, як на собаке! – хохочет она, взбираясь на перила, и, быстро оглядев собравшихся на террасе, вдруг всплескивает руками: – Хохолок!

В углу террасы, прислонившись спиной к перилам, стоит темноволосый юноша. Смешливые губы его разъезжаются в улыбке, большие коричневые глаза щурятся от солнца, над высоким лбом круто и задорно, как вопросительный знак, поднимается темный хохолок.

– Ой сколько радости у меня в один день! – спрыгивая с перил и подбегая к нему, кричит Динка. – Здравствуй, Хохолок! Как ты смел так долго не являться? Уже прошло два воскресенья! У меня такие дела, а тебя нет как нет! – быстро-быстро говорит Динка и, схватив товарища за рукав, тащит его за собой. – Пойдем! Мне нужно многое сказать тебе, – шепчет она, поднимаясь на цыпочки и обхватывая рукой шею Хохолка. – Пойдем скорей!..

Мышка бросает тревожный взгляд на омрачившееся лицо Лени, на черные брови, сведенные в одну прямую черту, и сбегает с крыльца. Но Динку уже нельзя догнать, между кустами мелькают только две спины…

– Вечно эта Динка с какими-нибудь пустяками! Наверно, что-нибудь насчет собак, – неуверенно говорит Мышка, возвращаясь на террасу.

– Ну як же! Собаки-то у ней первая статья! – хохочет Марьяна. – Сама не съест, а собак або Приму уж обязательно накормит!

– Золота дивчина, – вздыхает Ефим. – Только дуже рискова… ну так тому и быть, – заканчивает он, постукивая пальцами по столу. – Значится, Леня, ты поездкой своей доволен? – спрашивает он, меняя разговор.

– Ну как доволен? Не все было гладко, а в общем, удалось и собрание провести, и кое-какие планы наметить. Недельки через две снова придется поехать… – задумчиво говорит Леня, и голос его звучит так тускло и устало, что Ефим сразу поднимается со стула.

– Ну, ходим, Марьяна, бо Леня с дороги устал, мабуть, и есть хочет! Як там борщ у тебя?

– Ой божечка! Та стоит же с утра в печи! Такой борщечок хорошенький: и со шкварками, и со сметанкой! Ну як знала я, что Леня приедет!

– Да я, пожалуй, и не хочу есть! Просто устал немного. В вагоне тесно, всю ночь сидеть пришлось… – хмуро говорит Леня, и расстроенной Мышке кажется, что под пепельным ежиком брата и глаза стали серыми, как пепел, и синяки под глазами углубились, и сухие губы побледнели.

«Ну, противная Динка! Все настроение ему испортила! Дуреха какая-то со своим Хохолком! И тот как загипнотизированный за ней ходит! Пусть только приедет мама, обязательно все расскажу», – с бессильным раздражением думает Мышка, хотя сама знает, что никогда не пожалуется на Динку матери, а если б и пожаловалась, то все равно ничего из этого не выйдет, потому что Динка даже не поймет, в чем она виновата.

Леня присаживается к столу и, приглаживая рукой волосы, ласково смотрит на сестру.

– Ну а ты как, Мышенька? Как Вася? Было от него письмо?

– Да, как раз недавно… Вот, почитай… – Мышка бежит в комнату и приносит серый треугольник. – Почитай…

Леня читает про себя. По старой детской привычке губы его во время чтения шевелятся, и Мышка легко угадывает слова, которые неслышно произносит Леня.

– Да, вот видишь, видно, среди них кого-то уже арестовали… – взволнованно поясняет она. – Ведь это очень опасно, я так боюсь за Васю.

– Конечно, все может быть, но Васю голыми руками не возьмешь, он опытный в этих делах человек, знает людей. На рожон не полезет, – успокаивает Мышку Леня.

Марьяна приносит чугунок с горячим зеленым борщом и ставит его на стол.

– А ну, куштуйте, чи понравится мой борщок… Хочь трава вона и есть трава, ну, да я же и щавель кинула, и молодой крапивки, да сметанкой забелила… А вот и по яичку вам до борща, – нарезая толстые ломти хлеба, аппетитно воркует над столом Марьяна.

Леня шумно тянет носом воздух и подвигает свою тарелку.

– Садись, Мышка, сейчас попируем с тобой! Спасибо, Марьяна, борщ замечательный! – попробовав первую ложку, говорит Леня.

– Ешьте, ешьте на доброе здоровьичко!

Марьяна ушла. Леня налил себе вторую тарелку борща и, глядя, как нехотя ест Мышка, покачал головой:

– Ну что ты еле-еле шевелишь ложкой, как кошка лапкой… Эх, нет Васи! Уж он бы заставил тебя съесть все до капельки!

Лицо Мышки залилось нежным румянцем.

– А знаешь, Леня, я только сейчас, в разлуке, поняла, как нужен мне Вася, как мне часто не хватает его…

– А мне и самому не хватает Васи. Правда, мы часто спорили с ним… – щуря глаза, словно что-то припоминая, сказал Леня.

– Так ведь вы спорили из-за Динки, – грустно сказала Мышка.

– Да, из-за Динки. Вася часто придирался к Динке… Он хотел бы вылепить из нее что-то по своему заказу, а это, конечно, не получалось. Помнишь, как сказала ему один раз сама Динка? – Леня с веселой усмешкой посмотрел на сестру. – Помнишь? Она тогда рассердилась на что-то, да как крикнет: «Перестань меня воспитывать, я – Динка и Васей никогда не буду!»

Леня засмеялся и, прикусив крепкими зубами горбушку хлеба, потянулся к кувшину с молоком. Мышка налила ему стакан молока и, подперев щеку рукой, глубоко вздохнула:

– Но в одном Вася все-таки был прав, что никто по-настоящему не воспитывал Динку.

– Как это не воспитывал? Мама не воспитывала? – удивленно спросил Леня и, резко отодвинув стакан, встал. – Да мама всех нас воспитала, одним только собственным примером! Да что я, что Динка – кем бы мы были, если б не мама! Напрасно ты все это говоришь, Мышка! Какое еще воспитание нужно? Да я бы голову оторвал тому, кто хоть на полмизинца изменил бы мою Макаку! – с юношеским негодованием закончил Леня.

Мышка, испуганная его горячностью, вдруг неудержимо звонко расхохоталась.

– Ну и терпи, – говорила она сквозь смех, – я тоже буду терпеть… и все мы, потому что другую Динку мы не хотим!

– Конечно, не хотим! – усмехнулся Леня. – Ну представь себе хоть на минуту такой паршивый сон, в котором Динка вдруг появляется тихой, послушной, вежливенькой девочкой. Да я бы с ума сошел, честное слово, съехал бы со всех катушек!

Мышка снова расхохоталась.

– Ты и так съедешь! Можешь не беспокоиться…

Оба вдруг развеселились, и Леня, прищелкнув пальцами, весело сказал:

– А какую новость я вам привез! Такую новость, что вы с Динкой запрыгаете от восторга!

– Такую хорошую? Да? Ну так говори скорей! – заволновалась Мышка.

– Э, нет! Без Динки нельзя! Это надо при ней рассказать. Я всю дорогу представлял себе, как она вскочит и повиснет у меня на шее! Только что же она, Динка? Куда они пошли? – снова нахмурился Леня, стоя у перил и глядя на тропинку, уводившую в естественную аллею и дальше, к пруду.

* * *
А около пруда стояли два человека, и старший из них с потемневшим лицом взволнованно допрашивал:

– Кто тебя?

– А откуда ты знаешь… – начала было Динка, но Хохолок перебил ее:

– Я знаю тебя, и этого мне до-достаточно!

– Я думаю, – усмехнулась Динка. – Но все-таки ты же слышал, что я упала, зацепилась за ветку…

– Я все слышал и спрашиваю: кто тебя? Говори, потому что я все равно узнаю, и не жить мне на свете, если я этому негодяю не размозжу в черепки всю его башку! – вспыхнув, закричал Хохолок.

– Ой, тише, тише! – замахала руками Динка. – Ты совсем с ума сошел! Тут некого бить. Ты понимаешь, некого бить! Я сама виновата…

– Как это сама виновата? Сама себе разбила голову? Да что я, по-твоему, круглый дурак?

– Ой! – закрывая глаза и хватаясь за сердце, продолжала Динка. – Да выслушай ты сначала всю историю! Ведь я тебя так ждала… Ну пойдем, сядем на скамейку. Только не смей меня прерывать. Что ты, как баба, всякой царапины пугаешься?

– Да к-какая баба, у тебя же полголовы отхвачено… – снова начал было Хохолок, но Динка сердито толкнула его к скамейке и, усевшись рядом, начала по порядку свой рассказ об убийстве Якова, о поющей в лесу скрипке, о поисках Иоськи и о своем ночном путешествии в лес.

Рассказывая, она так волновалась и так снова горячо принимала к сердцу свою клятву, данную несчастной Катре, что губы ее начинали дрожать и с ресниц по осунувшейся щеке быстро-быстро спрыгивали капельки слез.

– Но дай мне слово, – говорила она, подходя в рассказе к началу путешествия в лес, – дай мне слово, что ты не пикнешь и не станешь никому угрожать.

– Хорошо, даю слово, что не стану угрожать, – послушно повторил за ней Хохолок, осторожно вытирая своим носовым платком мокрые щеки подруги.

На пруду было тихо-тихо, даже птицы и лягушки не решались нарушить эту тишину, в которой слышался только прерывистый голос Динки.

– И вот, ты понимаешь… Они же все несчастные… И этот Жук тоже… и Рваное Ухо… Их и так много били… они же воры… Но я должна спасти Иоську, а он любит Цыгана, вот этого Жука… и не захотел ко мне… И мне нужно посоветоваться с тобой, что делать, а ты кричишь какие-то глупости. Ну кого тут убивать, подумай сам! – горячо закончила Динка.

– Мне думать нечего. Я этого простить не могу, будь он хоть трижды сирота, этот Жук… И это не твое дело, как я с ним поступлю, а Иоську привезу к тебе. Вот и все!

– Нет, это не все! – твердо сказала Динка, вставая со скамейки и отбрасывая от себя руку Хохолка с зажатым в ней носовым платком. – Это не все! А вот когда ты сейчас же, немедленно уедешь и забудешь навсегда, что жила на свете вот такая Динка… – Она дважды стукнула кулачком себя в грудь и гневно повторила: – Вот такая Динка… тогда будет все!

 

Хохолок тоже встал.

– Так никогда не будет, – спокойно сказал он. – И ты это хор-рошо знаешь… – Он сильно заикался, словно с трудом одолевал каждое слово – с таким трудом, что даже на гладком загорелом лбу его появились бисеринки пота. – Я сделаю все, что ты хочешь, но дай мне слово, что одна ты никогда больше не пойдешь туда.

– Конечно, я не пойду одна! Я пойду с тобой или с Леней.

– Ты расскажешь об этом Лене?

– Конечно. Я только не скажу, кто меня ударил. Я зря сказала тебе, но я думала, что ты все понимаешь, как я… и что думаешь так же, но я ошиблась… – горько улыбнувшись, сказала Динка.

– Я сделаю все, как ты захочешь… Но лучше мне не видеть этого… Жука, – с усилием сказал Хохолок.

Они возвращались молча. У дороги Хохолок попрощался.

– У нас сегодня собрание в «Арсенале». Отец просил вернуться пораньше, но через два дня я приеду. Не решай ничего без меня. Ладно? – попросил он, заглядывая Динке в глаза.

Она молча кивнула головой и пошла к дому.

Хохолок посмотрел ей вслед, словно хотел что-то еще сказать, но не окликнул ее и, выйдя на дорогу, зашагал к станции.