Поиск

Динка прощается с детством Глава 12 Федоркины заботы — Валентина Осеева

Федорка пришла с каким-то свертком под мышкой.

– На тебе твою рубашку, – сказала она как ни в чем не бывало.

– Какую рубашку?

– А тую, что мы с тобой три года вышивали! – зареготала Федорка.

На щеках ее, как всегда, прыгали веселые ямочки, косы были уложены на голове аккуратным веночком. Слез уже не было и в помине. Динке даже стало досадно, что она беспокоилась за нее.

«А ведь так часто бывает в жизни: человек за кого-то беспокоится, переживает за него, думает, как он, чем ему помочь, а тот уже все забыл и является как ни в чем не бывало, да еще иногда и удивляется, что за него беспокоились», – с досадой думает Динка, глядя, как Федорка, весело усмехаясь, разворачивает сверток. Но досада Динки быстро проходит.

– Ах, рубашка! Вышитая рубашка! – в восторге кричит она. – Уже готова? Совсем готова!

– Только сегодня маты дошила! – сообщает довольная Федорка.

Украинская рубашка из беленого полотна ярко вышита черными и красными нитками. Присобранный у плеча рукав промережен, по нему рассыпаны искусно вышитые крестиком «квитки» и листики, по вороту вьется черно-красная строчка.

– Где мой герсет? Сейчас я наряжусь, Федорка, ищи герсет! Выкидай, выкидай все из комода! Потом соберем! – торопится Динка.

В прошлом году деревенский портной сшил ей синий бархатный герсет, выткал его серебряными цветами. Куплены были монисто на шею, и даже мочки ушей решительно проткнула себе Динка, натерев их солью, вдела в них сережки и неделю ходила с распухшими ушами. Но рубашка была не готова, и надеть украинский костюм во всей его красе так и не пришлось.

– Ты ж чого тут напутала! Я целую неделю порола, як ты поехала… – рассказывает Федорка.

Но Динка уже натягивает на себя рубашку, вытаскивает из кучи прошлогодних платьев свой герсет, надевает на шею бусы.

– Юбку треба сборчату. Ось эту надевай, вона як раз сюда подойдет! – увлеченно советует Федорка. – Лентой, лентой повяжись! И у косы ленты вплети!

Динка, вся красная от спешки, вплетает, повязывает и наконец, отбежав в угол комнаты, останавливается перед восхищенной Федоркой.

– Ой яка дивчина! Матынько моя, яка гарна дивка! И вся блещить! – всплескивает руками подружка. – Ой, Динка, ну як бы то ни война, пишли б мы с тобою кудысь в дальнее село на храмовой праздник! Ой, уси б хлопцы за тобой биглы! Або куда на весилля! Ты б ще гопака сплясала, – захлебываясь от восторга, говорит Федорка.

– Гоп, кума, не журися, туды-сюды повернися! – подбоченившись, кружится по комнате Динка.

– Вот такочки, скоком, боком! – срывается с места Федорка и, притопывая босыми пятками, кружится вместе с подругой. – Ой, запарилась! – хохоча и обмахиваясь платочком, говорит она через минуту и с любопытством спрашивает: – А о чем ты с паном балакала? Я бачила с крыльца, как он смеялся с тобой!

– Да ну его! – отмахиваясь от неприятного воспоминания, говорит Динка. – Он мне седло предлагал!

– Седло? – пожимает плечами Федорка. – А на что оно тебе?

– Вот именно! На что оно мне? Так, дурацкий разговор!

– Слухай… – придвигаясь ближе, таинственно говорит Федорка, и глаза ее в наступающих сумерках блестят озорными огоньками. – А колысь наш пан дуже охочий был до красивых девчат… Бывало, придут до моей матки бабы и давай рассказывать, яки тут гулянки были! И девчата на те гулянки, як пчелы на мед, слетались. Ну он, конечно, молодой тогда был, красивый…

– А теперь лысый, – перебивает Динка.

– Ну конечно, ему уже за тридцать сейчас. А раньше, кажуть бабы, заедет он со своим Павлухой в село, тут у них и вино, и конхветы, и орехи… Никому отказу нету. Нагуляются добре, а станут уезжать, подсадит пан самую красивую девку, и скачут в усадьбу…

Федорка прыскает в платочек, но Динка хмуро спрашивает:

– А эта девка… плачет?

– А с чего ей плакать? Это ж гульня! Ну а яка дивчина своего парубка имеет, той он и свадьбу справит… А с которой дня три погуляет, той еще и корову даст одну або две…

– Коровы? Увезет, а потом коровы… – возмущается Динка.

– Вот ты яка непонятлива! Я ж тебе кажу, что тут и любовь была. А одна даже так влюбилась, что с полгода прожила в усадьбе, а потом уж не знаю, что там Павло ей набрехал, только одного разу поехал пан в город, а она, бидна, в речке утопилась…

– Совсем? Насмерть? – испуганно спрашивает Динка.

– Ну конечно, что насмерть. Як бы люди видели, то вытащили бы, а она своего виду не показала, да и бросилась тишком.

– Ну а что же… пан? – с ужасом спрашивает Динка.

– Да то уже давно было… Только маты моя добре помнят… Як вернулся пан с городу – бумаги якие-то або паспорт для заграницы выправлял, – ну, вернулся, а вона уже мертвая в хате у матки своей лежит. Дак пан зараз на коня да и туда… Схватився отак за голову… «Что ты, – каже, – наделала, что наделала…»

– Подлец он, и больше ничего! – топает ногой Динка.

– Ой, что ты! – укоризненно качает головой Федорка. – Не можно так, Диночка… Маты кажуть, что он три дня над ней убивался, белый был, как та стена. А потом два года за границею прожил, а как вернулся, то все гулянки кончил. Ну, як подменили его! И жениться не женится, и с девчатами не гуляет, и хозяйство все на Павлуху бросил… А уж Павло – вот это сама что ни на есть погана людына! Издевается над людьми як хочет! А к пану пойдешь, он и слухать тебя не будет! Вот и правду присказка есть такая: «Не так пан, як его пидпанок!» – глубокомысленно закончила Федорка и вдруг, словно перекинув мостик от чужого горя к своему, подперла щеку рукой и тихонько, по-бабьи, запричитала: – А мени ж горе, голубонька моя, такэ горе, что не знаю, куда и податься…

– Подожди, – дергает ее за рукав Динка. – Скажи лучше, за что тебя мать била?

– Ой, била… Так же била, голубонька моя! Навернула косы на руку, да по всей хате тягала… – всхлипнув, жалуется Федорка.

– Да за что? За того старого дурня, что к тебе сватается?

– За его да за Дмитро… Бо маты хочут, чтоб я замуж пошла, бо тот хоть и старый, да богатый: у него мельница, он моей матке два мешка белой муки обещал, абы я за него пошла. А куда я пойду? Он же вдовый, жинка его померла и троих сирот ему оставила. На що ж мени чужих детей нянчить? И на кого ж я Дмитро покину, пропадет он без меня, як тая былинка в поле… Ой, Диночка, голубка моя, такое мне горе от того старого черта! Повадился он к нам в хату кажну субботу. Всю зиму спокоя не было, а сейчас и вовсе никакой жизни нету.

– А чего ж ты мне сразу не сказала, как я приехала? – удивляется Динка.

– Матка не велела, – сморкаясь и вытирая платком глаза, говорит Федорка. – Ну, я и побоялась сразу тебе сказать. У Динки, думаю себе, закипит сердце, начнет она мою матку ругать, и нема будет кому вареники есть, а я ж их с утра лепила… – снова всхлипывает Федорка.

Динка молча хмурит брови и усиленно качает ногой, как рассерженная кошка хвостом, и глаза у нее злые, колючие, как хвойные иголки… Но ничего, ничего, она со всеми расправится.

– Вот что, Федорка. Я сама приду к тебе в эту субботу, и не я буду, если твой старый дурень еще когда-нибудь сунется в вашу хату… Поняла? – строго говорит Динка плачущей подруге.

– Эге… Поняла, – бормочет, оробев от ее воинственного тона, Федорка. – Только… что ж ты ему зробишь?

– Что зроблю, то зроблю, – круто обрывает ее Динка. – А теперь иди домой и больше не плачь, да не спорь с матерью. Что бы она ни сказала – молчи. Молчи до субботы! И считай, что этого мучного жениха у тебя уже нет! Тю-тю! – весело заканчивает Динка, чмокая подругу в мокрую щеку.

– Тю-тю! Ой, матынько моя! – прыскает от смеха Федорка. – Ну и что ты за людына, Динка! Ты ж и мертвяка насмешишь! А я как поговорю с тобой, так и горя нема! Тю-тю! Надо ж такое слово придумать! – растроганно говорит Федорка, прощаясь.

* * *
В комнате уже совсем темно, Динка садится у стола и сжимает обеими руками голову… Она очень устала, столько всякой всячины перевернулось в ее голове за этот день!

«Не голова у меня, а рубленая котлета! Не сработает она ничего… А еще надо подумать о самом главном. Завтра поиски Иоськи…»

Динка хочет представить себе базар, шмыгающих в толпе рваных мальчишек. Иоську она узнает по глазам: у него синие, Катрины глаза. «А сколько же ему теперь лет?» – думает Динка, но ресницы ее слипаются. Спать… спать… Динка ощупью добирается до кровати и, не раздеваясь, валится на нее как сноп. Под окном, тихонько всхрапывая, пасется Прима. В раскрытую дверь осторожно заглядывают две собаки и, убедившись, что, кроме спящей Динки, в комнате никого нет, широко зевая, укладываются неподалеку от хозяйки.